лазанья.

Впервые за десять часов работы Чан снимает наушники и запускает пальцы во взмокшие под кожаной накладкой волосы. Тишина в квартире бьёт по ушам, как только мягкие амбушюры, мгновение назад плотно прилегавшие к вискам, повисают на шее. Он не знает, почему раньше не понял причины своего недомогания: почему болит спина, вяжет во рту, крутит живот. Он так крепко упёрся в творческий тупик и отмахивался от каждой мелочи, не позволяя себе отвлекаться, что не допустил ни единой мысли о том, что существует та самая вещь, которая, вообще-то, пиздец как важна для нормального функционирования человеческого организма. Еда. Он буквально отрицал, что она ему нужна, пока не заметил, что даже моргнуть не может без титанических усилий. Может, поев, внезапного шедевра он и не напишет, но, - приятный бонус, - не упадёт в голодный обморок. Не просто же так завтрак считается основной составляющей повседневной жизни. Обед - тоже. Но в восемь вечера, когда руки не попадают по клавишам из-за слабости, а в голове гудит целый духовой оркестр, лучшим решением будет хотя бы поужинать. Поэтому он нехотя поднимается с кресла, разминает затёкшие после вечности пребывания в одном положении конечности и плетётся на кухню. Холодильник как всегда полон. Но ничто не цепляет взгляд. От салатов, яиц и риса уже тошнит. Острая лапша - тоже нет: лучше умереть от голода, чем от язвы. Заказать доставку - упаси Боже, иначе в конечном итоге он накупит того, от чего свалится в холестериновую кому. Долгие раздумья расщепляют его разум на противоборствующие части. Пересиливая себя, он ставит на стол две абсолютно странные вещи: умирающие, блять, эклеры и умирающую, сука, лазанью. С одной стороны, если он впихнёт в себя необходимую норму сахара, он буквально получит новую жизнь. И мозг заработает лучше, и силы вернутся в мягкое тело. Поднимется настроение. Правда, вскоре его срубит так, что он проспит, наверное, часов двенадцать, что, кстати, тоже неплохо, с его-то бессонницей и нестабильным режимом. С другой стороны - офигеть, лазанья. Это то, чего он действительно хочет. Как только он видит её в морозилке, он больше не может думать ни о чём, кроме этой убийственной штуки. А съесть и то, и другое за один присест ему не позволят объёмы желудка и совесть. И когда слюна уже заполняет буквально всю черепную коробку, он, зачем-то озираясь по сторонам, будто этот приступ инфантильности может кто-то заметить, решает вспомнить детскую считалочку, которой их с сестрой учила мама. Забавно, что спустя столько лет он всё ещё её помнит. И как же он счастлив, когда с последним слогом палец указывает на желаемое. Да, ебать. Лазанья, думает он. Но счастье длится недолго. Запястье пронзает жгучая боль. Нечто, отдалённо напоминающее пчелиный укус, заставляет его зашипеть и отшатнуться назад, схватившись за ткань толстовки. Он тянет рукав вверх, когда жар нарастает, пока горечь опасений въедается в кончик языка, и неприятная влага скапливается в уголках глаз. По спине бегут мурашки, и он ёжится, будто от страшного холода, когда видит то, к чему не был готов, но в глубине души молился вовремя среагировать и достичь этого момента как можно скорее, но никак не сейчас. Никак не тогда, когда решил съесть лазанью вместо эклеров. «Знаки» были у каждого человека с рождения. Три чёрные круглые метки: не выпуклые, как татуировка, но и не такие чувствительные, как родимые пятна. Многие пытались найти способ избавиться от них. Свести лазером, перебить цветной краской, вырезать, как очаг заболевания. Это никогда не заканчивалось чем-то хорошим, метки всегда возвращались, проступали, как бы их не скрывали. Они не были частью кожи, не сидели глубоко под ней, не путались в мышцах, в крови, не пачкали кости. Они были, скорее, частью души. Три точки - три отпечатка судьбы, останки прошлого, настоящего и будущего, как три путеводные звезды, рассекающие сиянием чернильный мрак ночи. Это всегда так - дико. Волнительно и незабываемо. Когда принимаешь первое важное решение, когда тянешь невидимую нить, запускаешь необратимую цепь событий. Когда за первым огнём обязательно вспыхнет второй, за вторым - третий. Если сделаешь всё правильно. Бывали случаи, когда люди заставали сияние меток в последние годы жизни. Или когда доводили всё до конца спустя десятилетия - когда первая точка загоралась в юности, а следующие - на смертном одре. Чан много раз видел, как это происходит. Синие, чистые, полупрозрачные, словно кристальные, всплески. На экране телевизора - в документальных фильмах и передачах, в реалити-шоу, в мультфильмах. Он сотни раз слышал об этом: в сказках на ночь, по радио в машине, от родственников и друзей. Он заставал это лично, но так давно и внезапно, что совсем не уверен, к чему это приводило. Метки всегда исчезали бесследно, одна за другой, после того как ярко сияли. И сияли они по разным причинам. У кого-то - карьера, у кого-то - беззаботное существование, гармония с самим собой. Кому-то - семья, кому-то - решать судьбу человечества. И вот прямо сейчас один из трёх знаков на руке Кристофера пылает, обжигая кожу вокруг себя. Резкий синий свет слепит глаза, и он щурится, но продолжает смотреть, как зачарованный, потому что знает, что если отведёт взгляд, то точно закричит. Свет и боль уходят так же быстро, как пришли. И сейчас ему действительно страшно. Он давно не надеялся, что это произойдёт. Точнее, надеялся, но любил представлять, что случится это где-нибудь в студии, за клавишами синтезатора или в творческих муках, когда на ум придёт «тот самый» мотив, и он поймёт, как и куда ему двигаться дальше. В итоге всё совсем не так. Кухня снова погружается в привычную желтизну тусклых ламп. И он стоит, глотая воздух, напротив запечатанной упаковки лазаньи. Ладно, решает он неожиданно для самого себя, лазанья так лазанья. По телу всё ещё гуляют разряды, когда он включает духовку и, не дожидаясь, пока та прогреется до нужной температуры, ставит внутрь поднос с полуфабрикатом. Потом он садится за стол и вытягивается на нём так, чтобы хорошо видеть пострадавшее запястье. Их стало меньше. Пугающих пятен неизвестности. Второе - не менее важное, чем первое или финальное. Но когда? Когда это случится? Он невесомо касается пальцами тёмных участков кожи, изо всех сил пытаясь понять. Из тех ли он людей, что ждут? Из тех ли, что получают всё и сразу? Как понять, что делать, на какую плиту ступить, чтобы не провалиться? Может, он съест лазанью, и у него скрутит живот? Или, может, эта лазанья особенная? И либо с утра он проснётся с какой-нибудь суперсилой, либо будет убит загадочным потусторонним маньяком. Он думает о многом, и снова не замечает сигналов, которые подаёт тело. Не замечает, как слипаются глаза, как всё вокруг теряет краски и уплывает куда-то, отходит на задний план, и последнее, о чём он думает - это Солнце. Самая яркая звезда, которой он всегда мечтал стать, к которой так отчаянно хотел стать ближе. На Солнце жарко, на Солнце всё пылает. На Солнце, почему-то, пахнет гарью. Он поднимает веки только тогда, когда дышать становится совсем тяжело, а слух режет знакомая трель, но он не может понять, почему его органы чувств вдруг бьют тревогу. «Блять», — единственное, что проносится в опустевшей голове, перед тем, как мозг окончательно просыпается. Едкий дым кусает слизистую носа, кислотой ослепляет глаза, когда он вскакивает, роняя стул и сбивая стакан со стола. Всё пространство вокруг застилает мутная пелена. Кто-то звонит в дверь - писк рвёт барабанные перепонки. Он кашляет, зарываясь носом в ворот толстовки, и бежит сначала к балкону и окнам, открывая всё нараспашку, и только потом бросается к духовке, без прихватки - рукавом цепляя поднос и кидая обуглившуюся картонную тару с почерневшим содержимым в раковину. Он успокаивается, хватаясь за грудь, только тогда, когда включает воду, и дыма от столкновения с холодным потоком ненадолго становится больше, пока он не начинает медленно стягиваться на улицу. В дверь продолжают ломиться. Телефон в кармане вибрирует, и Чан, пригнувшись к полу и растирая глаза, решает проверить сообщения, чтобы отвлечься и восстановить дыхание. Сосед снизу, Чанбин, пишет ему десяток сообщений с расспросами, всё ли нормально, и Чан интересуется, не он ли прямо сейчас пытается выдавить его дверной звонок, но тот отвечает отрицательно. Тогда Чан клянётся ему, что всё в порядке и что он справится без пожарных, и убирает телефон обратно в карман, чтобы подойти, наконец, ко входной двери. Он опускает до сих пор задранный рукав обратно на метки, замечая, что другой рукав слегка подпален, и разгоняет дым перед глазком, чтобы заглянуть в него. Первое, что он видит, - это тёмная макушка. Затем - незнакомое ему веснушчатое лицо обеспокоенно переминающегося с ноги на ногу парня. И тогда Кристофер млеет. Лёгкие теперь выжигает совсем не дым. Он пиздецки красив. Тот, кто стоит там, заставляет его забыть все слова, которые он готовил, чтобы начать извиняться. Чан не может оторваться от глазка. Он не может даже моргнуть. Будто этот человек исчезнет. Будто это галлюцинация, вызванная угарным газом. Будто помутневший воздух, пробравшийся даже в подъезд, заберёт его. Он выходит из ступора только тогда, когда незнакомец снова жмёт на звонок. И Чан открывает дверь. Парень тут же отскакивает назад, как ошпаренный. — Простите, — выпаливает он, и низко кланяется. А когда выпрямляется, чтобы снова что-то сказать, замирает. Они оба молча пялятся друг на друга. Просто стоят и смотрят круглыми глазами. Бан Чан думает, может, он горит, и он правда горит, просто не по-настоящему, а изнутри. Ему трудно даже глотать. Он прикован. Ему охуенно странно. Искажения, как если бы он смотрел сквозь линзу глазка, больше нет. И теперь он видит намного больше. Этот человек не просто пиздецки красив - он идеален. Чан думает, может, он умер, и это ангел, спустившийся с небес, чтобы забрать его? Потому что мягкие черты его лица, пушистые ресницы, пухлые розовые губы, хрупкие плечи, худые бёдра, нежный силуэт - всё это не может быть настоящим. Это туман, это иллюзия. — Оу, — почти икает он, когда понимает, что переступает черту в своей голове. И парень почти зеркально отражает его действия. — Я, — хрипит он, не в силах сформулировать хоть что-то адекватное, — что? — Ещё раз простите, я только переехал, — тараторит парень, ещё раз склоняясь всем телом. И теперь Чан слышит. Слышит этот глубокий голос. Он почти не верит своим ушам, потому что это никак не может сочетаться, но почему-то сочетается. Его внешность, и эта глубина, этот тембр. Почти бас. Бархатный, проникающий в самое сердце. И ебаное сердце уже не выдерживает. — Боже, — выдыхает Чан, и это совсем не то, что он хотел сказать. — В смысле, мне очень жаль… — Нет-нет, что Вы! — перебивает его парень, расставляя маленькие ладошки в защитном жесте. — Всё не так, — заверяет он, — я волновался, когда почувствовал запах. С Вами всё в порядке? Нужна помощь? Чан краснеет. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, поэтому стыдливо прикрывается руками. Он уверен, что хочет сказать что-то успокаивающее, но вместо этого зачем-то говорит: — Да. И пугается собственных слов. Тонкие брови соседа ползут вверх, но вместо ожидаемого вопроса на лице возникает тёплая улыбка. — Я войду? И Чан буквально врезается спиной в дверь, пропуская его внутрь. Ещё он думает, может, этот красавчик - вампир? Если люди не могут быть настолько привлекательными, то этот, наверное, точно не человек. Спрашивает разрешение перед тем, как войти. Либо отлично воспитан, либо прокусит шею. И когда незнакомец переступает через порог, Кристофер начинает верить собственному бреду, потому что запястье снова пронзает колющая боль. Он в панике хватается за руку, в надежде, что плотная ткань толстовки не пропустит свечение метки. Но паника отступает, когда он смотрит на соседа. Тот застывает в полуметре от него в слишком неудобной позе и «ойкает», тут же в изумлении прикрывая ладонью рот. Чан зачем-то опускает взгляд на вторую руку парня, и тот ловит взгляд, чтобы выкрутить локоть так, чтобы были видны метки. Точнее, одна метка. Одна - оставшаяся. Воздух между ними буквально искрится, но остатки дыма успевают испариться, когда боль Бан Чана утихает, забирая с собой погасшую «точку». Голос соседа разрушает тяжёлую тишину, и другие звуки тоже возвращаются в эту реальность. Шелест занавесок, поток воды из крана на кухне. — Моя первая загорелась, когда я заплатил агенту за квартиру, в которую переехал. То есть - вчера, — говорит парень, смущённо улыбаясь и цепляясь пальцами за край футболки. Чан, наконец, находит силы, чтобы закрыть дверь, но, не в состоянии больше стоять прямо, падает на неё, как только замок щёлкает. В висках отчаянно стучит давление, во рту совсем сухо, но он хочет знать продолжение. — Вторая - когда я постучал в эту дверь, — он кивает в сторону Чана, и того буквально парализует. — Я Ёнбок. Или Феликс, - как угодно. А ты, похоже, кто-то очень важный для меня. Чану кажется, что время замедляет ход. Он не чувствует ног. Но собирается с духом, чтобы прошептать еле слышно: — Любишь эклеры? Ёнбок, - то есть, Феликс, - громко смеётся, откидывая голову назад. И это самое лучшее, что Чан когда-либо слышал. Самое красивое, что видел. Так он считает. И ему тоже почему-то хочется смеяться. — Люблю, — отвечает, наконец, Феликс, когда успокаивается и подходит ближе, почти вплотную, — ты ужасно красный. Я, наверное, тоже, — улыбается он, успокаивающе касаясь чужой щеки. И от этого Чан краснеет ещё больше. — Я Чан. Или Кристофер, - как угодно. Феликс буквально сияет в этот момент. — Откуда ты? — Из Австралии. — Боже, и я! — он восторженно хлопает в ладоши и подпрыгивает на месте. Чан выходит из оцепенения. — Не может быть, — не верит он. — Чепуха, — отмахивается Феликс, по-хозяйски утягивая его за собой на кухню, и они оба тащатся туда на ватных ногах, чтобы выключить воду, взять со стола так и не убранную в холодильник упаковку эклеров и обессиленно усесться напротив друг друга. Они пьют воду прямо из графина, потому что стакан недавно разбился, а вставать за новым не так уж и хочется. Ёнбок измазывается в заварном креме и съедает на два эклера больше, потому что Чан отдаёт ему свой. Они долго хихикают и пинаются, сталкиваясь ногами под столом. Но потом затихают, и вопрос сам всплывает на поверхность. — Что будем делать дальше? — нерешительно интересуется Чан. Глаза человека напротив пугливо поблёскивают. Окна всё ещё открыты, и им холодно, поэтому они считают это оправданием того, что касаются друг друга коленями. — Не знаю, — честно отвечает Феликс. — И я, — вздыхает Чан. На пару минут тишина снова заполняет комнату. И Чан чувствует, как сильно всё внутри сжимается, когда они вместе. И как тяжело будет ждать, как тяжело будет добиваться всего этого потом. Через день, месяц, год или десяток лет. — Я не уверен, но мы, — он запинается, чтобы прикусить щёку и лишний раз подумать. Но думать уже незачем, — мы можем попробовать. Феликс не может не улыбаться, когда их щёки снова вспыхивают. Всё это так быстро. Так внезапно. Но в их мире нельзя по-другому. Нельзя медлить, нельзя упускать шанс. Нельзя подкармливать любопытство. — Ничего страшного, если мы совершим ошибку, — смеётся он, придвигаясь чуть ближе и с лёгким напором заглядывая в глаза напротив. — Но я уверен, что мы не совершим. И Бан Чан больше не сомневается. Он вскакивает со стула, снова роняя его на пол, и нависает над столом, чтобы зажмуриться и неумело накрыть чужие губы своими. Запястья обоих обжигает, словно сквозное пулевое ранение, но им плевать. Губы Феликса - мягкие и сладкие от сахара, Чана - тоже. Они двигаются медленно, крепко задержав дыхания, чтобы навсегда запомнить этот вечер. Чан обхватывает руками льняную шею соседа и оглаживает большими пальцами молочную кожу скул, и Феликс размыкает рот, чтобы углубить поцелуй. Их языки встречаются, и становится слишком жарко и мокро, чтобы продолжать не дышать. Они пачкают друг друга слюной, и Феликс глухо мычит каждый раз, когда кусает губы Чана. Им приходится прерваться, когда ноги Кристофера устают слишком сильно, чтобы находиться в таком положении ещё какое-то время. Чан думает, что готов на всё, когда смотрит в потемневшие глаза парня, с которым теперь связан навеки. Восстановить режим, начать нормально питаться, написать свой лучший трек, - но это потом. Сначала он будет целоваться с ним всю ночь и, пожалуй, закажет пару упаковок лазаньи.