Граница сознаваемого

Кто-то следил за ней. Диона была, бездна подери, кошкой! Если ее шестое чувство говорило ей о том, что за ней наблюдают, значит, так и есть. Никаких ошибок и осечек. Точка. Само это слало по ее спине мурашки. Острое внимание! Опасность! Враг! И, пусть она не могла найти причины, что-то было очень-очень не так. Сквозящее ощущение не покидало ее ни на мгновение – ни пока она отрабатывала свою смену, готовя даже еще более дерьмовые коктейли, чем обычно, ни когда она наконец покинула "Кошкин Хвост", дрожа от напряжения. Идти домой – вести чужака в логово! – было нельзя. И она пошла вникуда, вдаль по Мондштадту, сосредоточившись на сходящих с ума ощущениях куда больше, чем на дороге. Плохо-плохо-плохо. Кошки очень чувствительны к ощущениям, вы знаете? Каждое мгновение беспокойства скапливалось под ее кожей, напоминая готовую взорваться бомбу. Все кричало: чужак! И она была готова разорваться напополам между сюрреалистичным страхом и первородным гневом. Не поймите неверно, Диона не сходила с ума от каждого случая, когда за ней наблюдали. Мондштадтские дети до непонятного сильно любили ее, а фанаты странных коктейлей могли подойти, чтобы попросить – абсолютно провально, разумеется! – дать пару советов. В этом и была проблема. Что-то отличалось, что-то было не так, и это заставляло ее шерсть дыбиться. Мелкие могли неловко взглянуть на нее из-за угла, неумело пряча звуки шагов, а пьянчуги и прятаться не стремились, лишь пытаясь сначала убедиться, что она будет готова их хотя бы выслушать. Диона была кошкой. Все ее чувства работали особо остро, и она могла учуять свежую курочку Сары с другой половины города или услышать перешептывания сидящих в подсобке сотрудниц "Кошачьего хвоста", пока разливает коктейли. Любой человек, явление, существо, все оставляет свой след. Цвет, запах, звук, что угодно. Ничего не было. Абсолютно ничего. Ее пять чувств фиксировали абсолютное ничего, а шестое визжало, как резанное, что она в смертельной опасности. И взгляд не отрывался от нее ни на мгновение, что – Бездна подери, что было абсолютно невозможно. Лук, лежащий в ее руке, ее изящная Элегия, она дрожала так, словно была готова с громким хрустом разломиться напополам, стискивай ее Диона столь сильно хотя бы еще секундой дольше. На этой точке она была готова послать стрелу в голову вторженцу без единой мысли, слишком разозленная, чтобы бояться. Она была готова атаковать, готова драться, даже убивать. И она не могла направить эту бурю эмоций ни на кого, потому что здесь были только обычные люди, никак не повинные в происходящем, просто живущие свои жизни. она не могла, не могла, не могла... То, как Диона оказалась на площади перед собором, слилось в бесконечно долгое мгновение на крохотной видеопленке. На этот момент она была уверена, что сходит с ума. Ничего не имело смысла! Это было невозможно. ничего из реально существующего не могло не оставить хоть каких-то следов. Даже самые умелые ассасины были вынуждены сталкиваться с шуршащей листвой, скрипящими ступеньками и следами на траве. Это... Это... Диона сморгнула злые слезы, глупо уставившись вперед. На пустынной вечерней площади не осталось ни одного человека. Даже проповедующая монахиня уже сошла со своего поста, и только она осталась здесь, граничащая с тем, чтобы признать, что сходит с ума. Мондштадт же сам по себе был настолько мирным! Корректные правила, счастливый народ. Она могла ходить по улицам, зная, что не будет атакована, и даже пустынная ночная площадь не пугала, ведь именно с нее на людей взирала- Диона замерла, ощущая, как вся ярость в ней льдом переплавляется в чистейший ужас, перебивающий воздух и приковывающий к месту. На статуе, прямо в милостивых каменных ладонях Барбатоса, кто-то был. Ее периферийное зрение, по-кошачьи широкое, было способно уловить тень белых одежд, сюрреалистично не поддающихся ветру. И взгляд, милостивый Барбатос, она ощущала его. Диона медленным деревянным движением обернулась к статуе, ощущая себя обреченной заключенной, отправляемой на эшафот, и подняла глаза, что-то беззаветно ожидая. В ладонях барбатоса был человек. Он смотрел прямо на нее. У него не было лица.