Разное о разных

      В этот раз солнце не потухло – скрылось за горизонтом с белым облаком.       Не подарило тепла, не растопило лед, так давно сковавший воду.       Руки дрожали. Грудь болела от нанесенных ран. Но рядом тускло блестело золото, и права дать волю чувствам у Цзян Чэна не было. Снова.       Он подхватил племянника, подставил ему плечо, твердо, практически жестоко – как умел. Не позволил утонуть в отчаянии и жалости к себе: нельзя – сожрут. Заставил работать на износ: вникать в дела клана, давать отпор другим.       – Я не могу делать это за тебя, сопляк! Соберись и делай. Или сбеги. И живи с чувством собственной ничтожности.       Цзинь Лин, нет. Глава Цзинь, Цзинь Жулань, гордо вскидывал подбородок, сверкал глазами, красными от усталости и сдерживаемых злых слез, и стоял. Намертво врастал в свое положение, учился смотреть в глаза старейшин и других глав, не дерзко, но с достоинством сильного и правого.       И когда в ответ на замечание племянник не окрысился, но твердо заявил, что глава клана Цзян не должен лезть в дела Ланьлин Цзинь, Цзян Чэн смолчал. Кивнул, принимая право юного главы не слушать чужих советов. Простился. И отступил.       Внутри фейерверком взорвалась гордость: осветила разноцветными искрами замерзшее озеро. И погасла.       Хрустнул в темноте лед. Разбежались во все стороны трещины.       Потянулись дни. Одинаковые. Одинокие. Пустые.       Юньмэн Цзян жил – двигался привычно и уверенно. Лишь изредка требовалось приложить усилия – незначительные по меркам того, через что пришлось пройти когда-то. Со всем справились бы и ученики. Он хорошо их обучил и мог бы гордиться. Но, кто бы что ни думал, Цзян Чэн не был столь тщеславен, чтобы годы напролет лелеять собственные заслуги. Потому гордость за учеников давно остыла. Хотя слабым, едва ощутимым, теплом трогала его их забота: стремление показать своему главе важность его присутствия и участия в делах. Но это было так заметно, почти смешно.       Адепты рыскали по миру, искали для главы развлечение. Но сторонники Темного пути поумерили свой пыл, попрятались по норам, словно поняли – вернулся к жизни тот, с кем никому из них не сравниться.       Однотипные охоты на яо, гулей, лютых мертвецов больше были тренировкой для младших учеников. Цзян Чэн же даже не обнажал Саньду.       А за пределами Юньмэна все чаще говорили о Ханьгуан-цзюне и Старейшине Илина.       И трещины росли.       Болело в груди.       Ныли шрамы – каждый о Вэй Усяне: о решении его спасти, об его обмане, и снова о спасении.       Цзян Чэн скидывал одежды в своих покоях. Скользил пальцами по следам на теле, представлял, что это солнце касается их жарким взглядом, руками, губами, но…       «Хангуан-цзюнь и Старейшина Илина победили монстра!»       «Хангуан-цзюнь и Старейшина Илина помогли уничтожить гнездо яо в Ланьлине по просьбе главы Цзинь».       И дрожали холодные мозолистые пальцы. Рваными движениями накидывал нижнюю рубаху, торопливо запахивали края, закрывая изуродованную грудь.       Ночами он стоял на пристани и смотрел в темную воду. Видел отражения старых зданий, зарево пожара. Чувствовал – лед крошится, расходятся трещины все шире, но нет под ними воды, только темная пустота.       И не было способа от нее уйти.       – Можно ли слишком хорошо поработать?! – пьяно смеясь, спрашивал он в родовом зале, в неприличной позе сидя на полу. – Матушка. Отец. Что мне делать? Мне больше не за что держаться.       Он смотрел на свечи и пытался услышать ответ от тех, кто давно перестал говорить.       – Не важно, что я сделаю – все равно будет недостаточно, – Цзян Чэн горько усмехнулся и слепо протянул руку, пытаясь дотянуться до вина. Но пальцы схватили не пузатый кувшин, а шершавый лист.       Нахмурившись, он вчитался в неровные знаки:                                           «Глава Лань в уединении»       Время застыло недвижимыми окошками стоячей обманчиво-чистой воды, сгустилось вязкой болотной жижей.       Мир был сер. Серые стены, серые одежды, серые скалы и серые облака, укутывающие вершину, на которой располагалась маленькая хижина. Серый ледяной источник, из которого следовало брать воду. Серый рис, приносимый раз в день одним из старших адептов. Серая бумага. Серые руки с фиолетовыми овалами ногтей.       Лани не строили из камня. Почти. За редким исключением.       На стенах исключения почти постоянно набухали капли, стекали на пол.       Лань Сичэнь знал, что в комнате пахнет влагой и гнилью от медленно разрушающегося деревянного пола, но уже не чувствовал – притерпелся.       Дымили благовония. Затуманивали разум, стирали время. Мысли. Чувства.       Сколько раз за время уединения он видел полную луну? Снег только выпал или должен скоро сходить? Вернулся ли Ванцзи?       Вопросы без ответов. И ответы, которые на самом деле никого не интересовали.       Он сидел перед столом – значит день. Ночью ложился и не засыпал – нырял к той самой вязкой жиже, пачкал в ней руки, хотел увязнуть с головой, но не получалось. Неужели и для жижи он слишком грязный?       Стукнули в дверь.       Он досчитал до ста.       Открыл. Медленно забрал миску с рисом. Собрался уйти, но застыл, наткнувшись взглядом на фиолетовую ленту, перевивающую свиток. Дрожащей рукой забрал послание. Вернулся во влажный холод дома.       «Не думаю, что имею право писать вам, но добродетельность клана Лань известна всем, а потому, верю, вы не откажете подарить этому человеку несколько слов. Ваше уединение длится почти два года…»       Лань Сичэнь моргнул. Так долго?       «…и, полагаю, вы уже поняли для себя что-то. Так ответьте: это помогает? Цзян Ваньинь»       Лист дрожал вместе с руками, трясся, как листок осины. Два года. Прошло почти два года. А первой и единственной весточкой из мира стало письмо главы Цзян, написанное с пренебрежением всеми возможными правилами.       С губ сорвался смешок, и Лань Сичэнь задохнулся – настолько громким и чужеродным показался этот звук.       Он свернул письмо, перевязал его лентой и положил на стол. Письменные принадлежности стояли на полке, но он не использовал их. И не собирался.       Но изо дня в день глаза обращались к яркому фиолетовому пятну. А серые пальцы с фиолетовыми ногтями невольно тянулись к кисти, подговаривали ноги, чтобы те несли Лань Сичэня к полке с бумагой и чернильным камнем.       Он боролся. Он старался. Но письма не были запрещены.       Просто никто не ждал, что хоть кто-то будет ему писать.       А потому десять дней спустя он крупно начертал посреди листа короткое и емкое:                                                 «НЕТ»       Сжег письмо Цзян Ваньиня, но оставил ленту. Бросил на дальнем краю стола, чтобы в моменты бодрствования цепляться за нее взглядом.       Чего Лань Сичэнь после своего грубого ответа не ожидал, так это того, что всего несколько дней спустя у него появится вторая лента.       «Вы только подтвердили мою уверенность. Хотелось верить, что ваши предки нашли способ преодоления трудностей через уединенные медитации. Я было подумывал последовать вашему примеру теперь, когда мир пришел в подобие равновесия.»       Письмо пришлось отложить. Лань Сичэнь протер глаза. Выпил холодной до зубной боли воды. Цзян Ваньинь и уединение? Немыслимо.       «Но если даже вам уединение не приносит пользы, то что же говорить обо мне, человеке совсем иного характер?. Благодарю, вы меня переубедили. Нужно ли вам что-нибудь?»       Нужно ли? Нужно ли?       Лань Сичэнь сжал в руке ленту и глубоко вздохнул. Пощекотал нос слабый, едва-едва уловимый аромат лотоса.       Медленно поднявшись на ноги, Лань Сичэнь подошел к горелке с благовониями, вытряхнул их на пол и затоптал. Сам же уткнулся носом в фиолетовую ленту и так и застыл.       Письма приходили с опозданием. Плохая бумага, неровные штрихи, пренебрежение условностями, практически граничащее с грубостью, – все настолько не в духе главы Лань, что в первый раз Цзян Чэн усомнился, а тот ли человек ему ответил?       Но следом за вторым письмом Лань Сичэня пришла короткая записка с благодарностью от учителя Ланя.       Лед не растаял. Но тьма беспросветной ночи уступила место сумеркам.       Лань Сичэнь ни о чем не просил. Не задавал вопросов.       В этом странном диалоге не от чего было оттолкнуться. Каждое ответное письмо становилось вызовом. Как не оскорбить, но вызвать эмоции?       Цзян Чэн никогда не был хорош в манипуляциях, с юности презирая подобные методы ведения дел. Но он был хорош в переживании предательства и самоедстве.       «Ханьгуан-цзюнь и Старейшина Илина ведут жизнь бродячих заклинателей».       «Их так и не похоронили – оставили в Юньпине в одном гробу. Даже столько времени спустя никто не захотел найти способ дать им уйти. Но жестоким продолжают считать меня».       Бить в болевые точки – сомнительное решение. Слабого оно уничтожит, сильного – ожесточит. Цзян Чэн это знал. Он был тем, кто когда-то собственным руками ковырял свежие раны на сердце, не позволял им зарасти. В боли и гневе находил силы и упрямство двигаться дальше. И раз уж он, Цзян Чэн, справился, то Лань Сичэнь, человек немыслимых достоинств, тем более сможет.       «Вы знаете о моем брате больше моего».       «Я и в этом их подвел».       Цзян Чэн улыбнулся впервые за долгое время. За неровными знаками в письмах наконец-то появился человек. Усталый, отчаявшийся, но еще живой. Цзян Чэн протягивал этому живому человеку руку, чтобы тот не погрузился в омут с головой, и чувствовал, как через его собственные трещины перекидывались мосты.