Ромпенгамплиштюкль

— Эксель… Эксельсиор! Твой котик сбежал! Посмотри, что он со мной сделал! Должно быть, он отхватил мои ноги, я не чувствую ног… И почтенный Клавдий Попиус Микр закатил глаза в агонии, язык его выпал изо рта, подобно члену. Ему страшно хотелось пить в его последний момент, он представлял этот запотевший графин с лимонадом, видел даже, как он, Клавдий Попиус Микр, напившись лимонада, гуляет в тенистой аллее, сбивая концом трости головки одуванчиков, в кустах ебёт малознакомую ему женщину; он, в маске зайчика, кончает ей на скулы, и всё тонет в ослепительной вспышке света под топот бегущих полицейских и санитаров… Эксельсиор вошла в свою комнату, перешагнув через расколотую дверь. Всюду разбитые вазы, кошачье дерьмо и порнографические картинки, словно вернулся домой после долгой-предолгой прогулки, а тебя там не ждут, и какие-то чужие странные люди пристально на тебя смотрят из своих грязных и тёмных углов — электричество по спине, а кто за него платит? Эксельсиор стояла посреди комнаты, точно там, где раньше была клетка. В погоне за рейтингом, где баллы дают за всякую неожиданность, фантастические пируэты и их непристойные подробности, она упала на пол и стала рвать волосы на голове, словно то были чужие. Затем, отпив из чашки молока с пенками, она устроилась так, чтоб взгляды могли ласкать её вздёрнутую попку, обращённую на восток. И тотчас с востока пришёл юноша, одетый словно нищий, и зычным голосом вскричал, что уже бывал здесь, в одном из тех липких и ядовитых кошмаров, от которых так прутся старпёры. — Мне было б стыдно зваться первой скрипкой на деревне, когда бы я упустил из виду ваш призыв, мэм. Не будем же терять ни минуты, — сказал он и приступил к диагностике. Сначала он провёл ладонями вдоль спины девушки, отыскивая возможные точки подключения. Электрический свет в его глазах ожил, пальцы сыпали искрами, а он шарил по бугоркам и всё говорил, что вообще-то таксист, а психокинетическая диагностика — это так, чисто по приколу. Наконец, ему удалось подключиться, его тело били судороги, он изгибался и хрипел и так был поглощён работой, что едва не пропустил ланч. В высокой траве их отряд устроил привал. Море травы ходило над головой, они лежали, прижавшись к земле, и жадно друг друга сосали, пока слуга раскладывал на скатерти бутерброды с сыром и ветчиной, то и дело бросая в их сторону короткие любопытные взгляды, словно впервые видел, что бывает, когда люди забывают о приличиях. — Стало быть, у тебя сбежал кот, — сказал Джеддит. — Прикинь, ну, — сказала Эксельсиор, — вместе с клеткой ушёл, а по пути прихватил ноги одного весьма уважаемого пожилого джентльмена, который… — Брось! Ты думаешь, я поверю в подобные сказки? — Ты же всё видел, когда подключился. — Нет, послушай, то, что я видел — это карта. — Карта? Какая карта? — Я могу её нарисовать, — он сделал знак слуге, и тот принёс листок и карандаш. — Мы здесь. Вот вход. И вскоре ему удалось изобразить таинственный лабиринт, полный ловушек, сундуков и очаровательных сурикатов, с которыми придётся вести переговоры, — здесь, здесь и здесь, — он сделал пометки. — Нам понадобятся крепкие верёвки, — сказала Эксельсиор. — О, — сказал юноша, — кто б мог представить, что нас ждёт. — Тогда крепкие верёвки нам точно нужны. — Чтоб связать тебя в лесу и трахнуть? Да много ли ума нужно для этого… — Тебя. Если ты не заткнёшься. — Но знаешь ли ты, кто я? Он был загадочным парнем. Пришёл с востока и быстро понял, к кому подключиться. Дружки его ржали, стоя за оградой с бутылками пива, и наблюдали, как он проводит диагностику. Традиция эта была столь древней, и такое принято было уделять ей внимание, словно она — приступ маразма на сцене провинциального театра, что будет большим упущением оставить рассказ о ней без новых подробностей. Этот рассказ решил написать сам Джеддит: «В школе из нас соки тянула одна бабёнка. Приходила на уроки якобы с проверкой и для вида таскала с собой блокнот. Учителя её как бы не замечали во время уроков, а нам досталась жалкая участь тех выживших из ума бедолаг, кто, столкнувшись с бездной ужаса и не умея никому сказать о пережитом, ходят и везде дрочат, как ни в чём ни бывало! Один такой случай произошёл и у нас в классе. Парень устроился за последней партой и набрал хороший темп, работая рукой, как бы по-своему взбивая пену дней. Его парта ходила ходуном, готовая уже оторваться от пола и взлететь, когда вдруг пришло сообщение об урагане, так что все полёты отменили. Урок был сорван, а нас оставили в классе готовиться к литературе. И тут эта бабёнка со своим блокнотом заходит и садится за ту парту, где только что дымилась шишка, дрожало копьё и сладкий ветер онанизма теребил сморщенные бутоны. — Вы что устроили! — вскричала она, принюхавшись. Лицо её сделалось пунцовым от возбуждения. Невольно она подтянула подол коротенькой юбки, обнажая свои бёдра и вместе с тем всё больше заводясь. Ученики не обращали на неё никакого внимания, и только я один смотрел на неё. Между ног у неё всё казалось гладким и безопасным. Но чем дольше я смотрел, тем сильнее меня охватывала смутная тревога. Просто голая писька и никакого подвоха? Серьёзно? Никаких спрятанных лезвий? Раньше я никогда такого не видел. А теперь, охваченный энтузиазмом, решил написать об этом рассказ: Одна бабёнка пришла в школу без трусов и решила написать об этом рассказ. Я встретил её в коридоре после уроков и, работая рукой, набрал хороший темп. Шишка дымилась ровно, ноги мои почти оторвались от пола, я взлетал, но тут вошла одна особа со своим блокнотом и стала записывать. — Я назову рассказ «Старая школьная традиция». — Про что он? — Ты же знаешь, что бывает, когда из тебя тянут соки? А у тебя никаких спрятанных лезвий… Той ночью мы виделись в последний раз. Когда её поезд растворился в подмосковном осеннем пейзаже, я покрепче сжал своего снулого омуля, чтоб не разреветься и всё-таки не смог. Затрясся, захрипел, набирая темп. Да много ли ума нужно для этого…» А пока Джеддит писал, Эксельсиор нашла ромпенгамплиштюкль подходящих размеров, чтоб прибить эту выскочку одним ударом.