cheytac m200

Кавех выглядел жалко. Сидел на грязном асфальте в обоссаном переулке, пересчитывал оставшиеся патроны. Облизывал багряный рот. Вся его блядская спесь сбилась чужими кулаками, растворилась в болезненных тычках под рёбра, острой заточке, полоснувшей по боку, и просвистевших в разные стороны выстрелах. Аль-Хайтам протягивает ему руку, как высшее явление. Как Мессия. Спаситель Божий. Ужасная, раздражающая рожа, по которой Кавеху хочется вмазать со всей силы. Даже если сил у него нихуя не осталось. — Давай, — говорит Аль-Хайтам, и делает этим ещё хуже. Раздражение в Кавехе плещется запредельное. Оно достигало глотки ещё на момент, как только обрушилась засада, а теперь готово политься дрянным потоком изо рта. Длинной тирадой, в которой Кавех расскажет, где и в каком гробу он Аль-Хайтама видал. — Ты слегка опоздал, — морщится, не от боли, а так, будто ему противен один факт нахождения здесь. И дело даже не в тошнотной вони, а в всё ещё протянутой руке, насмешкой нависающей над его головой. Ему хотелось бы ударить по ней до звонкого унизительного шлепка, гордо подняться и уйти по своим делам дальше. Но Кавех не настолько идиот, каким считает его Аль-Хайтам. Острое лезвие не задело ничего жизненно важного, лишь оставило за собой кровоточащую рану, добавляющую белой рубашке новых цветов. — Я говорил тебе, чтобы ты не выходил один. Звучит Аль-Хайтам, как самый заядлый душнила. Как человек, у которого в родительском доме вся стена завешана грамотами: довёл человека до белого каления одним взглядом. Держи медальку. Чтоб она перетянула теперь горло нахуй. Кавех не отвечает. Разговаривать с Аль-Хайтамом — это всегда игра против самого себя. Его напыщенное высокомерие сочится каждым словом, пролезает сквозь кожу и отравляет тебя до критического состояния, в котором соображать не получается. Только продумывать план убийства. Самого беспощадного, в котором Аль-Хайтама находят мелкими кусками по разным частям Тейвата. Кавех мечтает однажды это устроить и оказаться в желанной тишине. — Шустрее давай, — продолжает Аль-Хайтам, желая запугать гордость Кавеха своим широченным размахом плеч, пока нависает, осуждающе заглядывая в разукрашенное кулаками лицо. Приятного в этом мало. — Иди нахуй, — едко говорит Кавех, ссыпая пули с ладони в нагрудный карман. Обычно терпение Аль-Хайтама железобетонно подкрепляется его тупорылыми принципами, выращенными в токсичной среде. Но не сегодня. Сегодня он хватает Кавеха за воротник и вздёргивает на ноги с такой силой, что тому приходится вцепиться в предплечья, чтобы не грохнуться обратно. Бинт прилегает к телу настолько плотно, что ощущается второй кожей. Кавех скорее застрелится, чем признает, что оказывать медицинскую помощь у Аль-Хайтама выходит на уровне. Сказалось ли на этом общество Тигнари или его собственное желание быть идеальным во всём, Кавех не знает, но знает, что морда у него в этот момент ещё раздражительней, чем обычно. Сосредоточенное лицо находится в непосредственной близости. Аль-Хайтам накладывает слой за слоем, шумно дыша и ловко перебирая пальцами. Кавеху думается, что это отличный момент, чтобы приложить его рожей об колено. А дальше он разберётся, куда бить и по каким кусочкам растаскивать. Но не делает этого. Потому что, как прискорбно это не было осознавать, Аль-Хайтам ему ещё нужен, чтобы вытащить свою шкуру сначала из этого хостела, а после и захолустья. Самая тупорылая работа в мире. Деньги есть, а возможности обрублены по самый конец. — Вдохни, — неожиданно говорит Аль-Хайтам в районе его ключиц. Кавех хочет послать его нахуй в очередной раз, но злость сменяется придавливающей усталостью, так что он лишь глубоко вдыхает, а после вскрикивает и бьёт Аль-Хайтама по плечу. Бинт затягивается настолько плотно, что Кавех не сомневается ни секунды — Аль-Хайтам делает это из ебучей вредности. Просто потому что может. Потому что почувствовал слишком много вседозволенности. — Нахуя так затягивать? — голос после долгого молчания хрипит, что придаёт ему ещё больше возмущённости. Чтобы со всей дури въебать интонацией прямо по чужому затылку. Просверлиться в черепушку и паразитировать в мозгу. Кавех не успокоится, пока Аль-Хайтам хоть немного не спустится со своих выдуманных небес на землю. — Чтобы кровь приливала не к члену, а в твою тупую бошку, — он говорит это так, будто всерьёз имеет в виду. С Аль-Хайтама станется сделать необъяснимое дерьмо, имеющее логику только в его маленьком мирке. — У меня есть подозрение, что ты охуел, — Кавех пихает его в плечо ещё раз, отстраняя от себя. Перевязка заканчивается подъёбывающим его мелким бантиком под ребром. Раздражительность уже вытанцовывает в острых каблуках на самом кончике языка. Аль-Хайтам пожимает плечами. Охуел и охуел. С кем не бывает? А ты типа нет, мистер я-всё-могу-сам. — Я сам дальше, — ожидаемо шипит Кавех, на что вызывает громкий смешок. Аль-Хайтам не выглядит в восторге от этой идеи. Его рожа принимает вид сморщенного винограда, успевшего начать подгнивать. Кавеху, честное слово, до фонаря, что этот напыщенный индюк думает о нём и его идеях. Ещё одна перевязанная из глупости конечность ему не нужна. Он встаёт, морщится от прострелившей боли в боку и падает обратно на жалобно скрипнувший матрас. Аль-Хайтам переходит все допустимые границы наглости, укладывая Кавеха на лопатки. Ладони упираются в плечи, глаза в глаза, Аль-Хайтам наваливается всем своим весом, будто Кавех настолько опасный, что отпускать его ни за что нельзя. Кулаки с этого чешутся настолько сильно, что сдерживаться становится сложнее. — Что тебе? — резко дёрнувшись, в самой недружелюбной манере из возможных, уточняет Кавех, не собираясь так просто лежать здесь и подыгрывать этому идиоту. — Если ты будешь так резко дёргаться, то у тебя разойдутся швы, — начинает Аль-Хайтам… …и Кавех не выдерживает. Вцепившись пальцами в воротник, он тянет его на себя, от всей души ударяя лбом в лоб до полетевших перед глазами звёзд. Скалится, рычит и валит теперь сам, с таким разъярённым видом нависая сверху, что Аль-Хайтам тушуется. Хочет дать коленом в живот, но получается скользяще и по боку — спасибо, что здоровому. Это запускает критические механизмы внутри Кавеха. Замахиваясь, он надеется вмазать Аль-Хайтаму, увидеть его кровь на собственном кулаке и потешить этим желание расправы. Его запястье ловят в моменте, сжимая так сильно, что от пальцев точно проступят синяки. Кавех рыпается, пытается извернутся и всё ещё хочет вмазать. Аль-Хайтам садится, не отпуская запястья, и целует его с такой ощутимой агрессией, что у Кавеха болят губы — и даже не от того, что они разбиты. Это поднимает захлёстывающую волну кипящего возмущения. Кавех хочет отстраниться, но упирается затылком в чужую ладонь и жмурится до трещин по векам. Он кусается так отчаянно-злобно, что начинает чувствовать во рту кровь. Надеется, что вгрызается достаточно болезненно, чтобы после Аль-Хайтам хотя бы какое-то время не мог тянуть свои губы в бесящие, абсолютно идиотские улыбочки, делающие его ещё более мерзким типом. И это странно — что Аль-Хайтам продолжает не отпускать его. Рука с запястья перетекает ниже, кольцует поясницу, и Аль-Хайтам так сильно вжимает Кавеха в себя, будто действительно хочет, чтобы у него треснули рёбра. И туго перевязанный бинт поможет им не рассыпаться по всему номеру. — Ты что, — шипит Кавех в самые губы, упираясь ладонями в плечи, — трахнуть меня решил? — А что, это выглядело так, будто я серьёзно приехал сюда ради задания и притащил тебя в номер, чтобы ты не подох в переулке? Кавех целует его сам. Затыкает рот, впечатываясь в губы так спешно, что сталкивается зубами. Не обращает на это внимания, лижет по нижней и толкается языком в рот. Мог бы — весь яд с кончика языка размазал бы по чужим дëснам. Заставил бы их разъедаться. Пузыриться болючими волдырями. Лишь бы Аль-Хайтам никогда больше не пытался говорить. Лижутся на манер пубертатных подростков — неприкрыто жадно и пошло. Даже если к затылку Кавеха приставить заряженный пистолет, он не признается, что начинает втягиваться. Что губы у Аль-Хайтама мягкие, а его руки, сжимающие рëбра, ощущаются непозволительно приятно. — Кто там говорил, что у меня швы могут разойтись? — язвит, когда Аль-Хайтам красноречиво ведëт бëдрами, притираясь к заднице. От этого по спине бегут предательские мурашки, а следующий выдох получается рваным. Аль-Хайтам с этого лишь улыбается. Кавех с его рожи почти снова заводится — и далеко не в том направлении — но чужие руки настырно сжимают ягодицы, выбивая первый тихий стон. — Какие звуки, — самодовольно тянет Аль-Хайтам, и Кавех толкается своими бёдрами, проезжаясь пахом по паху. Выбивая стон из Аль-Хайтама. У того в глазах темнеет и улыбка, так расслабленно выглядящая до этого, становится предвестником угрозы. У Кавеха сначала ухает за грудиной, а потом тянет внизу живота, и это определённый френдли фаер от его же собственного тела. Грёбанный самосаботаж. Аль-Хайтам облизывается. Медленно ведёт языком по губам, слизывая успевшие выступить капли крови. Кавех оправдывает себя, что наблюдает за ним ради собственной безопасности — стоит внимательно следить за своим врагом. Даже если вы преследуете общую цель. И ни за что, ни при каких условиях, не залипать на него. Потому что это чревато… громким, сладким чужому уху стоном. Аль-Хайтам второй раз за один вечер укладывает Кавеха на лопатки. Ладони скользят по бёдрам, дёргают за них, заставляя оказаться так близко и плотно, что от этого невозможно хорошо. Кавех откидывает голову на неудобную подушку и пялится в потолок, высчитывая количество трещин, потому что смотреть на Аль-Хайтама оказывается отчего-то слишком затруднительной задачей. На самом деле, тот очень даже ничего, когда молчит. Ширинка джинс вжикает в спешке. Аль-Хайтам раздевает сначала Кавеха, а потом уже себя. И Кавех, нахер, не понимает, как он дошёл от драки в переулке до этого. Но желание сопротивляться почему-то не просыпается. Глохнет, пропадая с концами. — Настолько не терпится? — с нервным смешком спрашивает он, так и не опуская взгляда от потолка. Интересно, это сырость или всё же остатки чьих-то мозгов на нём? Аль-Хайтам не отвечает. Затихает, резко прекращая все свои манипуляции, что Кавех вынужден обратить на него внимание. Щеки тут же пунцово вспыхивают, потому что Аль-Хайтам разглядывает его с такой жадностью, что Кавех чувствует себя желанной добычей. И с каждой секундной ему всё меньше хочется знать, что происходит в дурной башке и насколько эта ситуация — чистая случайность. Кажется, что он шутит над самим собой, когда сгибает ноги в коленях и разводит их в стороны, так бесстыдно демонстрируя собственный стояк. Аль-Хайтам гладит его по бедру, и от этого неожиданно бегут мурашки, а губы сжимаются в напряжённую тонкую полоску. Горячие сухие руки изучают его тело с гораздо большей осторожностью, чем бинтовали. Это почти смешно, но Кавех слишком сосредоточен на каждом ощущении, чтобы действительно смеяться. Вся его злость свернулась в маленький клубок и конденсировалась в настороженный интерес. Тут где-то должен быть подвох, думает он, частью сознания держась за мысль, что оставил свой пистолет у самого края кровати. Издержки профессии: быть готовым убивать даже посреди прелюдии. Его бёдра заметно подрагивают. Кавех дышит глубже, стараясь не терять связи с объёбанной реальностью. Аль-Хайтам, ну кто бы мог подумать, нежничает с ним, когда проводит ладонью по животу, аккуратно касаясь кончиками пальцев края бинтов. — Оближи, — вдруг резко говорит он, приставляя пальцы ко рту Кавеха. Даже не пихает их в наглую. Возможно, сегодня случится конец света, раз Аль-Хайтам перестаёт быть таким невыносимым мудилой. И они его безбожно проебут. — Не говори, что ты собрался трахать меня на слюну. — Нет. Просто хочу посмотреть на тебя с моими пальцами во рту, — скалится Аль-Хайтам и толкается, сразу же оглаживая подушечками мокрый язык. Кавех закатывает глаза так сильно, что это больше походит на припадок. Он берёт все свои слова назад. Аль-Хайтам худшее, что случалось с ним в жизни. Но он всё равно вылизывает его пальцы с такой старательностью, чтобы он подавился этим зрелищем. Усердно двигает головой, обводит языком фаланги и причмокивает, заглядывая в глаза. Прекрасно знает, о чём думает Аль-Хайтам и почему его взгляд становится всё темнее. Есть садисткое удовольствие в том, чтобы так кого-то изводить. Даже если это повлечёт за собой последствия, в которых тебя самого нагнут до боли в спине. Пожалуй, Кавех всерьёз готов их принять, лишь бы Аль-Хайтам подольше топтался на собственной грани в Бездну. — Я и не знал, что ты так можешь, — голос у Аль-Хайтама проседает до хриплых ноток, он отдёргивает руку от Кавеха, будто обжигается и вытирает слюну о его же бок. Кавех не отвечает — ухмыляется так довольно, что сам близится к попаданию в касту невозможных мудил с тупорылыми улыбочками. — Смазку подай, — диктует Аль-Хайтам, кивая на тумбочку. — Готовился, — констатирует Кавех, отчего-то совсему этому не удивлённый. — Ебало закрой. Смазка летит прямо в чужую рожу. Аль-Хайтам успевает поймать тюбик в опасной близости, из-за чего пропускает и не уворачивается от неприятного лягания ногой в колено. Зато компенсирует это звонким, почти болезненным шлепком по бедру, от которого Кавех вздрагивает всем телом и сжимает губы в тонкую полоску. Ему хочется высказать всё, что он думает об Аль-Хайтаме. Но Аль-Хайтам толкается в него пальцами, и это развеивает всё из его головы. Чуть резкие, глубокие движения внутри тела вызывают за собой позорную дрожь. Кавех из принципа старается дышать ровно, как можно дольше собираясь держаться и не тешить чужое эго. — Ты серьёзно решил молчать сейчас? — Аль-Хайтам склоняется над ним, выдыхая в самое ухо, и Кавех шумно втягивает воздух носом, вцепившись ногтями в плечи. — Я хочу тебя слышать. — А губу ты закатать не хочешь? Аль-Хайтам смеётся — всё так же в самое ухо. — А если так? — пальцы почти выскальзывают, чтобы после толкнуться обратно до слышного хлюпанья смазки, и это — очень близко, но Кавех не сдаётся так просто, даже если нижняя губа уже саднит от того, как он впивается в неё зубами. — Даже так нет? Хорошо. 'Хорошо' от Аль-Хайтам означает, что всё очень, очень плохо. Кавех смотрит на него из-под ресниц мутным, очевидно уплывающим взглядом и понимает, что сейчас будет. Съезжает чуть ниже по кровати, так, чтобы уткнуться носом в подушку и не чувствовать пружину копчиком. Аль-Хайтам опасно оглаживает его бёдра ладонями, оставляя на коже скользкий след от смазки, и ощущение мокрой, набухшей головки у растянутого входа, всё же выбивает шумный, дрожащий выдох. Кавех готов поспорить, что морда у Аль-Хайтам сейчас донельзя довольная. Дорвавшаяся. Он толкается медленно — настолько, что у Кавеха в голове плывёт окончательно — и входит до упора. И вот это — уже слишком. — Ты дрожишь, — говорит Аль-Хайтам, подаваясь вперёд, и от такого мелкого, глубокого движения, Кавех задушено стонет. Любовник из Кавеха хороший, он громкий и отзывчивый, но не когда дело касается Аль-Хайтама. Сейчас его ногти чертят длинные, неприятные полосы по спине, становясь всё сильнее и болезненнее с каждым толчком. И Аль-Хайтам то ли не замечает связи, то ли специально её игнорирует, набирая темп. В таком положении с ним даже терпимо. Кавех жмурит глаза и может представить кого угодно. Проблема возникает в момент, когда никто другой не представляется. Аль-Хайтам упирается руками в матрас по обе стороны от головы и склоняется. Кавех думает, что для очередной невозможной глупости на ухо, но тот без предупреждения кусает в шею, выбивая громкий, граничащий с болезненным стон. — Сволочь, — шипит Кавех, зарываясь пальцами в волосы на затылке и сжимая их до побелевших костяшек. Но вместо того, чтобы оттянуть Аль-Хайтама от себя, надавливает ему на затылок, запрокидывая голову. — Наконец-то ты перестал быть похож на мёртвое бревно. Такие заявления — опасное дело. Кавех впивается ногтями в плечи со всей силы, пока сжимает член Аль-Хайтама в себе так плотно, что становится почти невозможно толкаться. — Вот же ж… зараза… О, Кавех прекрасно знает, насколько горячо и жарко может быть, когда ты находишься в такой узости. И насколько хочется двигаться. Он расслабляется постепенно, громко выдыхая над ухом. Не потому что играет по правилам Аль-Хайтама, а потому что собственный член течёт на живот и это сводит с ума. Ему самому хочется, чтобы внутри двигались. Аль-Хайтаму просто везёт, что у них общая цель. — Я не думал, что ты даже в постели такой противный, — возобновляя толчки, смазано выдыхает в ключицы Аль-Хайтам. Кавех честно жалеет, что не заклеил ему рот скотчем. — Я не думал, что ты даже в постели такой душнила. — О, ты считаешь меня душнилой? — Аль-Хайтам усмехается, обхватывает пальцами подбородок Кавеха, чтобы развернуть к себе, и заглядывает в глаза. — Я считаю, что тебе стоит заниматься делом, а не болтать. Трахаться с кем-то, глядя ему в глаза — особый вид извращений. Кавех пытается повести головой, чтобы снова уткнуться в подушку, но ему не дают. Вместе с тем толчки, до этого имеющие хоть какой-то темп, становятся всё более хаотичными. Аль-Хайтам вбивается в него до скрипа матраса, чтобы резко сойти на медленные, издевающиеся движения. Честно, Кавех удушится быстрее, чем скажет, что мечется по простыни от удовольствия, а не в попытке извернуться и уйти от оглаживающих рук. Боги благословляют его на мгновение, в которое Аль-Хайтам больше не говорит. Сосредотачивается на своих движениях, меняет угол проникновения и это так чертовски хорошо, что Кавех раскрывает губы в бесстыдном стоне. Спохватывается слишком поздно, зажимая рот ладонью. Его рвущийся скулёж звучит ещё большим комплиментом Аль-Хайтаму, если бы он просто продолжал стонать. И зубы, вновь вернувшиеся на шею, не делают эту картину лучше. Кавеху кажется, что он сейчас расплавится и растечётся по серым простыням, потому что Аль-Хайтам придавливает его своим горячим телом, просовывает руку под поясницу, чтобы совсем не оставить между ними пространства, и толкается невыносимо глубоко. Член, зажатый между двух животов, трётся о кожу, доводя Кавеха до исступления. Он кончает, неожиданно для себя выдав громкую ноту стона даже сквозь ладонь, и прогибается в спине, крупно задрожав. Обмякая, становится почти плевать, что дальше будет делать Аль-Хайтам. В ушах слегка звенит, а в кончиках пальцев покалывает. Уходит несколько секунд на то, чтобы собрать себя обратно. — Мне всегда было интересно, как выглядит твоё лицо во время оргазма, — шепчет под ухом Аль-Хайтам, продолжая двигаться в расслабленном теле. Плечи у него контрастно напряжены, венка на шее бьётся, а дыхание неприлично сбитое. Он замирает глубоко внутри на несколько невозможных мгновений, прежде чем выходит, блядски кончая Кавеху на живот. — Блеск, — раздражённо выдыхает Кавех, щурясь на своё отражение в зеркале. На бледной шее светится яркий, подстёбывающий его засос. Аль-Хайтам довольно смеётся за его спиной.