Prayers For Passerine

Шугаркейн 15 лет, когда на скамейке в парке она встречает самую красивую девушку в мире. Не следует путать с прошлым разом, когда она встретила самую красивую девушку в мире. В прошлый раз ей было 9, и она влюбилась в работницу фермы, которая прямо на ее глазах запрыгнула на бегущую лошадь. На этот раз все куда менее безнадежно. Может быть. Возможно? Скамейка в парке кажется идеальным вариантом для нахождения там красивого человека. (Слушайте, альбинос кэтлинг, который в будущем унаследует семейный бизнес и огромную плантацию сахарного тростника, может позволить себе быть немного влюбчивой.) – Мне нравится твой зонтик, – говорит Шугаркейн. Девушка элитрийка вздрагивает от неожиданности, ее золотистые глаза удивленно моргают, когда она понимает, что обращаются именно к ней. – О, ну, я… – Она теребит свой зонтик с узором в виде медовых сот. – … спасибо, наверное. Я сама его сделала. Кейн демонстрирует собственный зонтик. – Я пыталась сделать свой узор похожим на вишневое дерево, но все продолжают думать, что это яблоня. Элитрийка тихо хихикает. Это чудесный звук. – Может, тебе просто следует добавить немного розовых цветов. – Я почти уверенна, что не справлюсь без помощи умелых рук, – бойко говорит Кейн, скашивая взгляд на набор для рисования, лежащий на скамейке рядом с девушкой. – Я… Громкий звук, похожий на звон колокола, эхом разносится по парку. Элитрийка внезапно начинает суетиться, собирая свои вещи в сумку с отработанной скоростью. – Мне нужно идти, – быстро говорит она. – Извини. – Ну, э-э… – Кейн неловко топчется на месте. – Увидимся в другой раз? – Я приду сюда завтра, если не будет дождя, – кивает девушка, поправляя растрепавшийся пучок светлых волос. – В это же время. Может быть, мы сможем… заняться твоим зонтиком? – Это будет свидание! – Серьезно обещает Кейн. – В таком случае, имя твоей спутницы – Хани, - хихикает элитрийка, расправляя крылья. – Меня зовут Шугаркейн! – Радостно кричит ей вслед Кейн, когда она улетает.

-<>♥<>-

– Мама, почему в парке звонит колокол? – Спрашивает Кейн за чаем. Мама приподнимает брови, на тик прерываясь от расчесывания своего длинного белого меха. – Там всегда был колокол, дорогая. Почему ты спрашиваешь сейчас? – Я видела группу девушек в парке, – объясняет Кейн, – как только прозвенел колокол, они все сразу ушли. На улице даже не смеркалось к тому времени. Мама задумчиво морщится. – На их платьях были красные сердечки? Кейн моргает. – На самом деле… да. Все они были одеты по-разному, но с этой нашивкой в виде сердца. Это было похоже на метку жизни, но какую-то неправильную. Лицо матери искажается странным сочувствием. – О, эти бедняжки. Они, должно быть, из курятника. – Курятник? – Помнишь то большое поместье на окраине города? Это что-то вроде пансионата для людей с редкой болезнью. Колокол извещает пациентов о том, что им пора возвращаться. Кейн хмурится. – Они не могут гулять, когда захотят? Это ужасно! Мама успокаивающе проводит рукой по ее голове. – Ничего не поделаешь, дорогая. Они очень хрупкие и врачи просто заботятся, чтобы никто из них не пострадал. Кроме того, их дом такой большой, там, наверняка, есть место, где можно порезвиться.

-<>♥<>-

– Чем ты болеешь? – Осторожно спрашивает Кейн. Хани замирает. – Что ты имеешь в виду? – Ты живешь в пансионате. Чем ты больна? Хани закатывает рукав, вместо трех жизненных меток на ее запястье есть только… одна. Темное сердце с узорами, напоминающими сердитые глаза. – Хардкор, – объясняет Хани. – В большинстве случаев это врожденное. По крайне мере, так было у меня. Мои кости очень хрупкие, малокровие, высокий метаболизм и все такое. Кейн растеряно моргает. – Это означает, что я могу легко пораниться, а лекарства действуют неправильно. Я все время уставшая и голодная, - упрощает Хани. – Но зато мне легче поддерживать свою фигуру. – Усмехается она. – Чтобы набрать вес, мне нужно есть за пятерых. – Это намек, что мне стоит приносить больше закусок на наши свидания? – серьезно спрашивает Кейн. Хани смеется. – Возможно. Только убедись, что медсестры не поймают тебя на этом. Иначе, у нас обоих будут проблемы. Кейн взволнованно дергает хвостом. – Все настолько строго? Хани поджимает губы. – Они постоянно читают нам нотации о том, как важно правильно питаться, но все понимают, что им, по большей части, все равно. Это делается в основном ради тестов. Пауза. – Научных тестов, – уточняет Хани, как будто это что-то объясняет. – Учитывая, что мы устойчивы к магии, и наша жизнь очень долгая, многим ученым хочется выяснить, как это работает. Кейн заинтересованно дергает ушами. – Ты типа… бессмертная? – Я перестану стареть в какой-то момент. И, э-э… – Хани на мгновение замолкает. – В нашем доме в основном держат только молодых. Тех, кто издалека или с особым фенотипом. – В чем твоя особенность? Хани указывает на свое лицо. Пух на ее щеках не золотой, как у остальных элитрийцев, по крайней мере, не полностью – в перистых ушах отчетливо можно рассмотреть серебристые вкрапления. – Во мне кровь вымершей породы элитрийцев – рапторис или как-то так. Судя по всему, чистокровных представителей уже не осталось, только их потомки. Поэтому я ценна с научной точки зрения. Как ходячая капсула времени. – Это звучит как-то угнетающе, – прямо признает Кейн. – Не буду врать, каждый раз, когда ты рассказываешь об этом доме, он становится все хуже в моих глазах. – Все не так плохо, – настаивает Хани. – Если бы не дом, многие из хардкорных детей были бы давно мертвы. – И… когда тебя оттуда выпустят? – Спрашивает Кейн. Хани замирает. – Ты же не будешь оставаться там вечно, верно? Они должны выпустить тебя рано или поздно… – Они заботятся о нашей сохранности, – медленно говорит Хани. – Было бы контрпродуктивно… просто отпустить нас. Она отворачивается, стараясь игнорировать обеспокоенный взгляд Кейн. – Давай просто продолжим рисовать, ладно? Не нужно говорить о таких вещах.

-<>♥<>-

Хани замирает, изумленно глядя на бутылочку в руках Кейн. – Неужели… Это те волшебные чернила? – У тебя же нет слотов инвентаря, верно? – Нам нельзя, – растеряно отзывается Хани. – Медсестры будут в ярости, если узнают! Улыбка Кейн становится злой. – Если узнают. Но трудно заметить татуировку, если чернила невидимые. – Она достает маленькую иглу. – Попробовать стоит, верно? И это действительно происходит. Хани сгибает пальцы, ощущая, как новый поток магии вплетается в ее разум. – Ты можешь сделать так еще раз? Кейн наклоняет голову и растеряно хмурится. – Зачем тебе второй? Хани оглядывается на огромный особняк, стоящий на вершине холма. – Вообще-то не мне.

-<>♥<>-

Все начинается так: из дома пропадают маленькие вещи. Карандаши, бумага, порванное одеяло или никому не нужный клочок ткани. Все винят в этом проказливых ночных духов, нашедших способ пробраться сквозь магическую защиту. Пациенты начинают вести себя на удивление хорошо. Не убегают, не ругаются, не отказываются от еды. Ни один элитриец или любой другой летающий пациент не пытается забраться на крышу или прыгать из окна. Никто не дерется и не жалуется на рацион, никто не пытается отказаться от лекарств. Каждую ночь Хани слышит, как медсестра заглядывает в ее комнату во время ночного обхода, и думает «потерпи». Терпи это. Скоро все закончится. В тот день, когда все разваливается, пациенты курятника стригут волосы на парковых скамейках и красят оставшийся на их головах хаос красителями для одежды, которые дом сам дал им в руки. Их любовно сшитая одежда, без рукавов, вызывающе яркая, собранная из контрабанды, пронесенной в ячейках инвентаря. Короткие юбки, рваные штаны, куртки, украшенные булавками, такими опасными и острыми, что медсестры всегда начинали кричать, если кто-то брал их в свои хардкорные руки. Нашивки в виде сердец сорваны. Один за другим пациенты становятся неузнаваемыми. Один за другим они покидают свои насесты, и никто не возвращается домой, когда звенит парковый колокол. В более добром мире, это можно было бы назвать подростковым бунтом, даже при учете, что Хани слишком стара, чтобы считаться подростком. (Но большинство из них и вправду были детьми.) Шугаркейн сопровождала последнюю группу, когда их настиг град. Шторм не стал неожиданностью. Они специально выбрали такую дерьмовую погоду, чтобы выиграть себе немного времени и оторваться от преследователей. Группа Кейн задержалась, но, в конце концов, они нагнали остальных без особых проблем. Всего несколько ссадин и синяков из-за сильного града, от которого они не могли укрыться. Никто не знал, что Кейн получила сотрясение мозга, когда их повозка едва не опрокинулась на размытой дороге. Никто не знал, что Кейн заснула по дороге домой. Никто не знал, что 15-летняя Кейн потеряла две жизни из-за тяжелого воспаления легких, когда ей было 5. К тому времени как последняя повозка подъезжает к ее дому, она уже 2 клика как мертва. … Семья Кейн была добра. Так добра. Похороны их дочери должны были стать красивым и богатым, как того заслуживает наследница, но это может подождать. Для начала они тратят деньги на то, чтобы обследовать, обогреть и накормить пришедших к ним хардкорных детей, чтобы помочь им перебраться в любое место, которое они пожелают, чтобы предоставить им возможность устроиться там и получить образование, которое в дальнейшем сможет их прокормить. Семья Кейн спрашивает Хани, не хочет ли она остаться с ними на некоторое время. Она мягко отказывается, и они не настаивают. Хани сидит одна в старой полу-заброшенной церкви, заполненной воронами, с короткой стрижкой и в нелепо пестрой одежде, которую они с Кейн сшили вместе. Она смотрит на изображение Леди и Ангела, стоящих бок о бок, на старых пыльных витражах. Хани молится. За каждый год, который она потеряла, дай мне прожить десять. (За каждый год, что мы потеряли, позволь мне жить для нее.)