Мой клинок для тебя не острый

— Мой лорд Стронг, — устало произнес Эймонд, лишь на мгновение обернувшись на шум шагов за спиной. Он сидел на каменном крыльце у одного из многих служебных выходов из кухни и лениво вертел в руке клинок, уперевшись локтями в колени. Отсюда странным образом открывался красивый вид на сад, и луна, казалось, была так близко и ярче всего светила именно на эту сторону замка. Люк не решался ступить наружу, стоя в проходе. Наблюдал, как серебрятся волосы дяди, чувствовал, как много бы отдал, чтобы иметь такие. Но, к сожалению, он был Стронгом, и это главная причина его бед. — Тебе правда нужен мой глаз? — робко и обречённо подал он голос. Эймонд едва слышно усмехнулся в ответ. — У меня в руках клинок, ты бы не рисковал задавать такие вопросы, племянник. Почему-то Люк едва смог сдержать улыбку, почувствовав в голосе Эймонда отсутствие злобы, как минимум. Пока иначе назвать эту интонацию он не осмелился. Но от сердца отлегло. Стало так спокойно, что мальчик вскоре не просто вышел в свет луны, но и сел рядом с дядей на первую ступень. — Я не готов расстаться с ним, — деловито заявил Люцерис, подразумевая, что им просто необходимо найти иное решение, дабы разрешить многолетний конфликт. Эймонд повернул голову на Люка, который уже давно смотрел на него, преисполненный решимости вести серьезный, дипломатичный разговор. Абсолютно непродуктивные ехидные взгляды и ироничные замечания дяди ему порядком поднадоели. Веларион чувствовал вину и знал цену своей ошибки и, даже понимая, какое облегчение дарят Эймонду все эти издевки, хотел закончить их маленькую войну. Потому что возможно грядет война большая, полномасштабная и кровопролитная. Этому Люцерис помешать не сможет, но а тут хотя бы попытается. Чуть дрогнувшая в неясном движении рука Эймонда заставила Люка отскочить назад, скользнув по холодному камню. Таргариен растянул сжатые губы в кривой улыбке и убрал клинок в ножны. — Не бойся, он не такой острый, чтобы смог вырезать глаз. — Ещё один внимательный взгляд на племянника. — Да и не нужен он мне. Я зрячим снова не стану, а от тебя слепого что мне толку. — Дай мне знать, если извинения принесут тебе хоть немного покоя, — Люк продолжал говорить с важным лицом, учтиво и рассудительно, что очень веселило Эймонда… и даже умиляло. — Не принесут, — отвечал он наигранно угрюмо. — Но я бы послушал, что у тебя там за речь. Люк виновато поджал губы. — У меня её нет. — Ты плохо подготовился к переговорам, мой лорд. В грядущей войне этот навык… — Будет бесполезен, — обречённо выдохнул Люцерис. Эймонд в этот раз не поднял на него глаза, хоть и очень хотел. Да и по голосу было ясно в точности, какое у того лицо. Он продолжил сверлить взглядом камень под ногами, сложив руки в замок. — Возможно, ты прав. К сожалению, разрешить наш конфликт мы не успеем, скоро возникнет новый. Король в ближайшее время умрет, Хелейна постоянно нашептывает что-то такое… Мы опять будем по разные стороны, Стронг, даже если сейчас дадим какие-то клятвы при Деве Луне. Постепенно Веларион, понемногу неосознанно двигаясь, вернулся на место, где изначально сидел. Совсем рядом с дядей, который был не против такой близости, который действительно убрал клинок, который до сих пор не задушил его. Люцерис с облегчением понял, сколько театральной показухи было в его выпадах за ужином и как давно он, если не простил его, то привык к своему изъяну. Не имея так долго Люка на виду, разучился испытывать ненависть, потому что сгонять её все равно было не на ком. Эта рана затянулась, время действительно лечит. Но теперь Эймонд все же не упускал шанса подразнить племянника, потому что так ему было легче вновь не потонуть в пучине воскресших воспоминаний и обид. Легче было забыться в этих своих колкостях и насмешках. Люк задумался о своем и не сумел продолжить разговор. В голове возникли вопросы, чем может быть озадачен Эймонд, который выглядел таким вымотанным. В глазах Люка, даже когда Визерис пророчил ему великое будущее Лорда Дрифтмарка, любой мог увидеть вину за то, что был Стронгом и все же наследовал земли дома Веларионом, и страх, что не сможет быть таким идеальным, как Рейнира. Но у Эймонда почти всегда непроницаемое лицо. Однако Люцерис кое-что прикинул. Вспомнил поведение Эйгона за столом и вскользь услышанные разговоры людей о непутевом наследнике-алкоголике. Вспомнил то, как искусно Эймонд дрался с Колем, какие книги, по словам Алисенты, были облюбованы её младшим сыном. Но по правилам Эймонд, каким бы выдающимся воином и эрудированным принцем ни был, навсегда останется вторым сыном. — Я не готов принять Дрифтмарк в свои руки, — вдруг произнес Люцерис. — Не готов, ммм… или считаешь, что не достоин, Стронг? Вопрос был резонный. Люк робко поднял глаза на Эймонда. — А ты считаешь себя более достойным, чем Эйгон? — Более достойным, чтобы отнять трон у твоей матушки? — снова усмехнулся и пристально, требовательно посмотрел, чем заставил Люка поерзать. В мыслях у мальчика возникли очередные пугающие картинки возможной войны, если кто-то попытается даже озвучить свои претензии на трон. Эйгон не выглядел как кто-то такой, а Эймонд, к счастью, тоже был как будто не достаточно заинтересован, недостаточно честолюбив. Кто тогда спровоцирует великую бойню, запах которой уже витал в воздухе? Люк не мог ответить в точности, что это за запах. Или определить природу этого странного предчувствия, которое неприятно скребло где-то внутри. Однако, пусть друг с другом они не делились, Люк видел в потухшей синеве глаза, что Эймонд чувствует то же самое. — Я не уверен, что годен в короли, — честно отвечал дядя. — Не думаю, что идеально справлюсь. Но справлюсь в разы лучше Эйгона- — Это так, — кивнул Люк. Эймонд не оценил его комплимент и в ответ только, сощурившись, одарил Велариона невпечатленным взглядом. — Тебе бы уверенности поднабраться… — посоветовал Эймонд, уже уходя куда-то далеко отсюда, увлеченный своими мыслями. Дядя зачастую выглядел так, будто был где-то не здесь, но при этом всегда начеку. Внезапно, когда Люк уже расслабился и готовился помолчать, Эймонд заговорил снова. — Твое наследие тебе досталось, хочешь ли ты того или нет, имей мужество принять эту ответственность. У твоего отца, я полагаю, была своя честь, отличная от общепринятой. Так что и тебе придется унаследовать это. Стать Веларионом по зову долга, а не по крови. — Так мы можем разрешить наш конфликт, если тебе не принципиально? — с наивной надеждой в голосе несвоевременно продолжал Люцерис. — Хочешь поединок? Или можешь просто меня ударить. Таргариен протяжно хмыкнул. — Мне от твоих несчастий ни горячо ни холодно, как и тебе от моих. В конце концов, каждый из нас будет защищать свою семью. И тебе нужно принять свою кровь. И уже начинать за неё бороться. В голосе Эймонда теперь было так мало заносчивости и презрения. Не значит, что все это внезапно испарилось. Просто обречённость и грусть слышались гораздо чётче. Война в их разговоре все ещё имела какой-то размытый образ. Люк не понимал до конца… Может, Эймонд говорил о войне в своей голове? О том, как схлестнулись его противоречивые чувства? К нему? К брату? К самому себе? Может, даже к Хелейне. Или он о войне внутри замка? Люцерис рос вдалеке от придворных интриг и перебранок королевской семьи, в комфорте и любви рядом с заботливой матерью и любимыми братьями. Сейчас даже не мог представить, какие страсти творились в семье Зелёных и как много из этого действительно волновало Эймонда. — Пытаешься прочесть мои мысли, просверлив череп? Люцерис вернулся в реальность и обнаружил, что все это время неотрывно смотрел на Эймонда; уставился ему в висок с чуть приоткрытым в задумчивости ртом. Естественно, взгляд его на самом деле был устремлён куда-то сквозь, но дяде показалось совсем иное. Выглядело, наверное, крайне неприлично. Благо, дядя был не из тех, кто смущается. Зато Люк сам смущался запросто. — Ладно, не красней, бастард, — хмыкнул Таргариен, и поднялся, мрачно и резко; ни единого лишнего телодвижения. — Сегодня можешь спать спокойно, за глазом не приду. Эти упаднические настроения захватили и Люка, который в последнее время только и думал, что о наследовании Дрифтмарка, не рассуждая много о более страшной угрозе на горизонте. Ему бы хотелось, чтобы глаз был единственным, что Эймонд когда-либо у него отнимет. Когда Таргариен уже приблизился к двери, Люцерис заговорил со своего места. — Какова вероятность, что мы не схлестнемся в жестоком бою в дальнейшем, дядя? И обернулся, уперевшись рукой о холодный камень. Эймонд взглянул на него через плечо. — Потом уже не будет стоять вопрос о том, насколько я тебя ненавижу. Выживет сильнейший, не обессудь, племянник. Кровь за кровь. — Я не буду проливать твою кровь. Или кровь твоих близких. Наивная вера мальчишки в свою непоколебимую порядочность и крайняя неосведомлённость о том, на что может вынудить Игра, убивала в Эймонде всякую надежду на то, что Люцерис переживёт возможные грядущие события. Вероятность эта огорчала Таргариена. — Было бы здорово, ммм, если бы хоть что-то зависело от наших желаний. Люцерису оставалось только грустно, совершенно блекло для выражения всех переполняющих его чувств и тревог, вздохнуть. И он вернулся в прежнее положение, позволяя дяде наконец уйти. — Я бы не хотел войны, — проговорил Люк себе под нос напоследок. Немного по-детски сердито, так, словно его возмущение могло бы что-то изменить. Прежде, чем шагнуть в темноту, под тяжесть сводов кухонного помещения, Эймонд едва слышно ответил: — Я бы тоже.