Умереть от твоих рук – не больно.

Холод пробирал до костей, окутывая тело. Мурашки бегали по коже, заставляя сотрясаться в дрожи и обнимать себя руками, чтобы согреться хотя бы блядскую чуточку. В последнее время всё пошло под откос, словно кто-то, как волк из маггловских сказок, разрушил всё одним дуновением и даже не взглянул на то, что натворил. Всё начало сыпаться из рук, а мысли ходили вразнобой, иногда посылая желание бросить всё и забиться в глубоких рыданиях, прижав подушку к лицу кричать что есть мочи. Паркинсон захлопнула дверь какого-то кабинета, в коридоре, что открылся её доступу из-за лестниц, которые двигались когда вздумается. Сейчас было плевать на то, что, возможно, сюда заходить нельзя. Сейчас было плевать на то, видел ли её кто-то. И так же было плевать на то, как болело в груди и как давящее чувство только обострялось. Она накинула пару чар на двери и бессильно рухнула на колени, как тряпичная кукла. Руки сами поползли в волосы, до боли сжимая чёрные пряди, а из глаз потекли жгучие слёзы, словно обжигая бледные, но с ярким алым румянцем, щёки. Пэнси вдохнула пару раз холодный воздух, под ярким светом луны из окна, и с её губ сорвался тихий писк, будто маленькой мышки. …А потом крик. Такой разрывающий душу, что внутри всё перевернулось, словно там прошёлся ураган. Она кричала так сильно, что всего через минуту её голос охрип, и даже руки ослабли, мягко опустившись на колени. Паркинсон кинула взгляд на дверь, ладонями вытирая солёные слёзы, которые ощущались даже на языке, а белки глаз превратили из снежно-белых в такие красные, как будто она не спала три дня, ни разу даже не коснувшись подушки. Встав, держась за стену, она прислонилась к ней головой, глотая желанный кислород. В голове жучками пробегали все события её жизни, которая больше не напоминала яркую и красочную картину в музее, а была той самой, в дальнем углу, на которую смотрели совсем недолго, но у неё был огромный смысл и мотив. Она в момент потеряла всё, что ценила, оказалась одна, хотя любой другой бы сказал, что сейчас она всегда в окружении людей. Паркинсон ощущала себя раздавленным обстоятельствами муравьём, таким жалким, как бездомный уличный кот. Она встала полностью, стараясь держать спину ровно и не качаться из стороны в сторону. А потом, подойдя к двери в желании выйти, так же бессильно скатилась по ней на пол. Взгляд, словно заклинанием, приковали к противоположной стене, прислонившись к которой, стояло что-то, накрытое белой тканью. Пэнси достала палочку, скинув её, и взору открылось зеркало в полный рост. Золотая резная рама, будто змея, обвивала его полностью, а само оно было с потёртостями и кое-где даже было видно, что от него откололись некоторые кусочки. В его отражении была она, с размытыми следами от туши под глазами, прижимая коленки к груди. Невидящим взглядом Паркинсон смотрела вперёд, на себя, но всеми силами отрицала то, что видит. Где та сильная девочка, которой она поклялась себе быть, при первых проблемах в семье? Где та девочка, что говорила себе, что она справится со всем, и никогда не будет как погибшая чёрная роза внутри? Это не она, наверное, просто призрак, что принял её облик и ничего более, но верить в то, что видела, Пэнси не хотела. Увидев следующее, Паркинсон сильнее сжала палочку в руках, настолько, насколько позволяли её силы, и вжалась в твёрдое дерево двери. В зеркале к ней медленным, вальяжным шагом подходила юношеская фигура. Кудрявые волосы только и были видны со спины, а Пэнси чувствовала, как смотря на этот силуэт в её груди умирает последняя чёрная бабочка. Она оглянулась, но рядом никого не увидела. Абсолютно никого, кто мог бы шевелиться. Единственными были доспехи в углу комнаты, что стояли неподвижно. Юноша в зеркале развернулся, позволяя увидеть его лицо, но Паркинсон и так знала эту лисью походку, знала кудри, в которые единственным желанием было запустить руки и никогда их оттуда не убирать, что сейчас казалось невозможным. Она сглотнула, ощущая, как по щеке стекает новая мокрая дорожка. Её взгляд был стеклянным и пустым, а Реддл в отражении подошёл к ней, садясь на свои колени рядом. Взял за руку, мягко целуя подушечки пальцев и поднял взгляд. Глаза-в-глаза. Паркинсон дёрнула рукой, но было напрасно, ведь с ней ничего не происходило. Никакого тепла чужого тела, никакого тёплого дыхания на пальцах. А зеркало всё продолжало утягивать за собой, словно вводя в транс, и это пугало. Только вот, если бы она могла оторваться… Сейчас это казалось ей выше своих сил, пока слёзы всё быстрее стекали по щекам и шее, намочив весь воротник белой рубашки. Том вытер её слёзы большими пальцами. Сжал её руки в своих, пытаясь согреть холодные девичьи ладони, и смотрел в её ярко-зелёные глаза, периодически бегая по всему исхудалому лицу. Паркинсон хотела было что-то сказать, но голос словно исчез, растворившись внутри. Исчез с того самого момента, как она посмотрела на отражение их двоих и больше не отводила мокрых глаз. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, а Пэнси всё так же, словно не видя ничего вокруг, смотрела на то, как Том Марволо Реддл сидел с ней рядом, прислонившись к двери, и держа её за руку, головой лежал на её плече. Слёзы уже высохли, но глаза болели, желая закрыться, и на тридцатой минуте усталость начала брать верх над обессиленным телом. Сон окутал её существо тёплым коконом. Паркинсон совершенно не заботил холодный пол и неудобное положение, ведь она засыпала в желанных фантазиях, которые с ебаным треском разбились во сне, словно хрупкий хрусталь. Она смотрела вверх, будто проснувшись от глубокого погружения в собственный разум. Только спустя минуту бегающие кружочки превратились в очертания острых черт лица, и она смогла понять, что происходит. Рука на её шее мешала дышать, не давая даже вдохнуть. Грудь билась в адской агонии, а слова не могли сорваться с губ. Том, со сладостной улыбкой, оставил поцелуй на её лбу, продолжая безжалостно сжимать пальцы вокруг хрупкой части девичьего тела. Паркинсон не могла шевелиться, не могла говорить. Не могла сделать ничего, и, наверное, ничего бы и не сделала. Её сердце разрывалось — может, умереть было бы лучшим способом? Эта любовь была той, которая медленно убивала её морально. Разбивала на кусочки, как вазу, что в огромном саду собственного дома разбили гномы в прошлом году. А теперь и физически, заставляла умереть от своих же рук. Эта любовь заставляла глотать слёзы, осколки собственного сердца и достоинства в еде. Заставляла засыпать с мыслями о том, «как всё будет?», «как всё может быть?» Эта любовь жила, но давила, заставляла волноваться, хотя, наверное, это было лишним. Она жила внутри, и никак не хотела покидать своё новое жильё. Может быть, умереть от её рук, это лучший исход событий? Наверное, лучше так, чем продолжать кормить себя неизвестностью и тревогой. Она позволила ощутить всё то, чего так желала юная душа, оставался вопрос «не напрасно ли?». Открыв глаза она сделала глоток воздуха, словно её душили в реальной жизни, и помнила, как во сне сказала тихое «прости». Опять взглянула в зеркало, увидев, что сидит так, как и сидела, не одна. Дёрнув палочкой, Паркинсон кинула в него бомбардо, заставляя разлететься на осколки, один из которых долетел прямо до неё, проехавшись по полу. — Оно было единственным из оставшихся, но я понимаю. — Тихо проговорил Дамблдор, выйдя из тени и из второго дверного проёма, а потом иронично усмехнулся. — Что-то, чему не суждено сбыться? — Сказал он, и только потом Паркинсон увидела гравировку на золотой раме – «Зеркало истинных желаний.» За окном светало, и Пэнси не ответив ни слова, вышла за дверь, еле стоя на ногах.