when time is running out

      Сахар, конечно, просыпается на стол.       Не доведя ложку до кружки, юноша раздражённо вздыхает. При мысли о том, что придётся взять сырую и плохо пахнущую тряпку, что валяется под тарелкой и тремя вилками в раковине ещё со вчерашнего дня, Джисон вздрагивает. Недолго думая, он смахивает кристаллики со столешницы и, хмурясь от похрустывающих крошек под босыми ногами, возвращается обратно в спальню, захватив с собой кофе.       В комнате душно и очень тепло. Лучики раннего солнца пробиваются сквозь прозрачный тюль. Непредусмотрительно плотные и тяжёлые занавески цвета тёмной карамели разведены в противоположные стороны, давая волю блуждающему свету.       Джисон улыбается, увидев солнечного зайчика на обнажённом бедре, выглядывающем из-под тоненькой белой простыни, которой они всегда укрываются летом. Юноша шипит на прозвеневший вновь будильник, оповещающий о том, что мир их ждёт не дождётся. Сам он проснулся от такого же двадцать минут назад и, кое-как отодрав себя с кровати, направился на кухню, не желая отнимать у рядом лежащего парня драгоценные минуты сна.       Однако как бы сильно Джисон ни жалел Минхо, который в последнее время работал сверх меры из-за ушедших в отпуск коллег, ему всё же придётся разбудить сладко спящего мальчика. Сегодня у старшего генеральная репетиция и отчётник, что либо зарекомендует его как ответственного и надёжного хореографа, либо лишит возможности в ближайший год точно продвинуться чуть дальше, чем работа с дошкольниками. Ли правда любил детей, но ему хотелось бы заниматься чем-то большим, нежели постановки на день матери в доме творчества и для дома творчества.       Хан видел, как старший искренне улыбался этим малышам, когда они грустили из-за очередного второго места в конкурсе. Минхо говорил, что всё это глупости, и они всегда будут для него лучшими, а затем доставал из кармана заранее приготовленный пакет утешительного мармелада и фыркал на громкий дружный визг вмиг позабывших обо всяких проигрышах и конкурсах детей.       Джисон видел эту улыбку и дома, когда Минхо вешал очередную грамоту об очередном втором месте. Только в родных стенах Ли позволял расстроиться и себе. Он не понимал, что делал не так и почему его ученики который раз лажают.       Проблема точно не в них. Команда, побеждавшая уже который год, ничем по составу не отличалась. Дети были одной комплектации, возраста, одинаково хотели победить.       Отличались лишь руководители.       Как только Минхо доходил до этой мысли, то чувствовал руки, что, будто зная его душевные терзания, обвивались вокруг талии, обнимая. Старший прикрывал глаза, ощущая нежные поцелуи на шее, тая в любимых прикосновениях, и, наконец, позволяя себе забыть на время о проблемах. — Ты знаешь, что они не променяли бы тебя ни на кого другого, Хо.

***

      Когда солнышко совсем уже бесстыдно светит в лицо, спящий старший жмурится, сморщив свой красивый носик. Джисон хихикает, узрев это, и, не удержавшись, наклоняется, чтобы чмокнуть его. Ли перестает хмуриться и расслабленно улыбается во сне. Младший ещё раз целует, нависая над ним и опираясь на локти, на этот раз в лоб. Спускается ниже, лаская губами нежную кожу красных ото сна и духоты в комнате щёк. Возвращается к кончику носика, задерживаясь на очаровательной родинке. Ли отворачивается от щекотных ласк, и что-то мычит, принимаясь тереть нос.       От такого сонного малыша в груди Джисона что-то приятно ноет. — Хён, вставай.       Уже разбуженный Ли угрюмо массирует глаза в надежде прогнать сон. — Сколько время? — хриплым голосом спрашивает старший, наконец, открывая глаза и тут же морщась от света. — Шесть утра, малыш. Тебе нужно вставать, твои дети будут ждать.       Услышав это, Ли громко скулит, отворачиваясь от парня к стенке и зарываясь с головой в простыню. Джисон снова хихикает, но решает лечь рядом на освободившееся место, и в излюбленной манере обнять за талию, притягивая к себе. Они молчат, слушая размеренное тиканье настенных часов и их шумное дыхание, крепче прижимаясь друг к другу. Ровно столько, сколько нужно Минхо, чтобы выползти из своего укрытия.       Джисон целует оголившееся плечико и замирает в этом положении, прикрывая глаза. Запах тела любимого такой тёплый и успокаивающий, что он чувствует, как сон вновь одолевает его. — Хани, — почти неслышно зовёт старший, гладя по-прежнему обнимающую руку, от чего по телу младшего бегут мурашки. — Да, хён? — прижимаясь ближе, шепчет Хан, утыкаясь носом в нежную шейку.       От того как холодный кончик водит по разгорячённой коже, у Минхо сбивается дыхание. Щемящие в груди чувства заставляют непреклонно ныть и без того чувствительное сердце. Старший берёт во влажную от волнения ладонь руку младшего и прижимает к своим губам тыльную сторону. Целует каждый пальчик, острые костяшки, ощущая собственными сходящий с ума пульс, стучащий под кожей в запястье, и свистящее дыхание над ухом. В последний раз прикоснувшись губами, он опускает маленькую ладошку к своей груди. — Ты думаешь… я справлюсь? — ещё тише прежнего, спрашивает наконец Ли.       Джисон удивлённо распахивает глаза. Кончики ушей старшего совсем красные, от чего ему становится лишь хуже. От вида такого хрупкого и потерянного хёна хочется выть. — Посмотри на меня, пожалуйста, милый.       Нерешительно Минхо оборачивается, борясь с собственным стыдом за свою неуверенность в себе. Однако он знает, что Хану можно доверить не только свои светлые и тёплые чувства, но и неуверенность, и страх. Даже если Ли сам не готов с ними столкнуться.       В глазах младшего столько нежности и любви, что слов уже и не нужно. Минхо первый подаётся вперед, касаясь своим носиком холодного ханова. Водит им, наконец, наклоняя голову и встречаясь губами. Захватывает трепетно нижнюю пухлую губу, на которой ссадина из-за привычки младшего грызть кожу. Ласково проводит по ней языком, боясь причинить боль. Губы обветрены, но поцелуй всё равно такой тёплый и сладкий, что вся боль и сомнения, терзающие грудь, выжигаются под светом этого солнечного зайчика, прячущегося между их устами. — Я всегда буду верить в тебя. И они тоже, Хо.       И Минхо сам в эту секунду верит в себя. Даже если он ошибётся вновь… что ж, он имеет право.       Их ноги путаются под тонкой белой простынёй, пока они сливаются в трепетной ласке, желая подарить друг другу все невысказанные слова поддержки и благодарности. Всё то, что нельзя сказать, поскольку оно необъятно. Лишь увидеть на дне любимых глаз и почувствовать, прячась у себя в тёплой и вообще-то душной спаленке от всего мира. И пусть он подождёт.