Кавех понимает любовь, любовь понимает Кавеха

Выскользнут в море алмазные четки Ты — мой самый несбыточный сон Самый сладкий и самый короткий Сон…

Кавех легко понимает, что влюбился — осознание ударяет в голову со всей силы, будто солнце падает с небес, такое трудно не заметить. Он вечно занят работой — плечи опаляет жар пустыни, следом — холодит дождь тропических лесов — весь мир становится домом. Его проблема в том, что в те редкие мгновения, когда голова не забита расчётами или новыми идеями, Кавех думает об аль-Хайтаме и его эти мысли абсолютно не напрягают. Сначала он уверяет всех вокруг, что постоянная болтовня о нем — не больше, чем рассказ о типичном буднем дне. В конце концов, они вместе едят, вместе приходят домой и вместе осыпают друг друга колкостями. Это нормально для соседей или друзей. Но Кавех замечает сам, даже без помощи проницательного Тигнари, как едва слышно надламывается его голос, когда на языке мягко прокатывается слог чужого имени. Кавех не глупый, невнимательный — может быть — это вина усталости, но далеко не глупый. Принять свои чувства тоже получается как-то просто — раз, и все. Не возникает ни малейшей секунды отрицания, она ни к чему, — в аль-Хайтама вообще тяжело не влюбиться. (Сайно где-то мысленно очень сильно закатывает глаза, архитектор уверен в этом) Потому что чистый разум всегда манит к себе, даже без оглядки на внешность, будь ученый хоть трижды уродом, сердце все равно замирало бы в груди на каждом вздохе, щеки бы все равно окатывало волной жара. Это нормально — видеть в первую очередь то, что скрыто внутри, за придирками, едкой остротой, некоторым безразличием. А Кавех видит — видит лучше всех, и это дает ему право на тихую и спокойную любовь. Такую, которую бережешь в глубине души, не показывая остальным. Которая не опаляет страстью и жаром, так, сияет потихоньку, прогревает кости и кожу, заставляет себя чувствовать живым, дает вдохновение. Все меняется, когда наступает эра правления Малой властительницы Кусанали и в Сумеру возвращаются сны — отражают преломление сознания в цветастом калейдоскопе. Впервые засыпая с осознанием того, что он действительно может увидеть нечто невероятное, Кавех надеется узреть звездный дождь. Или, может быть, самый дальний угол вселенной, что-то поистине потрясающее мечтания — но видит вместо этого аль-Хайтама, нежно перебирающего его волосы, напевающего какую-то мелодию из детства, давно ими забытую. Пробуждение после кажется архитектору чем-то смазанным и нереалистичным — он спускается к завтраку и смотрит на соседа некоторое время, чтобы объяснить себе, что все увиденное им — просто глупый, до боли сладкий сон, от которого приятно щекочет в груди. — Почему ты так уставился на меня? — спустя время спрашивает у него аль-Хайтам, даже пытается ухватиться глазами за ближайшую отражающую поверхность. — С твоим лицом все нормально, оно такое же каменное, как и обычно, — вместо ответа говорит ему Кавех, утыкаясь в свою тарелку взглядом. Вся еда выглядит вполне аппетитной, но кусок в горло не лезет — ощущается, словно он перенасытился собственными снами и теперь материальная пища теряет свое значение. Аль-Хайтам все замечает, но ничего не говорит. Это дает Кавеху некоторую передышку перед тем, как начать сходить с ума. Сны с аль-Хайтамом становятся постоянными, он видит их так же часто, как свое лицо в зеркале. И все, как один — делают больно, прокалывают разум шипами, впиваются в мысли. Любить аль-Хайтама и без того было затруднительно, но любить его и видеть, какой жизнь никогда не будет — еще убийственнее. Пару раз Кавех даже плачет после пробуждения, уткнувшись лицом в мягкую ткань подушки, потому что объятия эфемерным теплом окутывают плечи и согревают. Архитектора перестает заботить собственное состояние, он намеренно не ложится спать практически до самого утра, оставляя себе всего лишь два спасительных часа. Аппетит пропадает окончательно, круги под глазами становятся глубже, тело устает быстрее — хочет вырубиться посреди дня. Он изводит себя, пытает себя, но понимает, что морально ему становится немного легче. Не видеть аль-Хайтама — не значит избавиться от проблемы, но Кавех не умеет по-другому, в Академии не учат тому, что делать, если у вас — безответная влюбленность. В Академии вообще не уважают слово любовь, аль-Хайтам его тоже не переносит. Кавех, возможно, начинает понимать соседа — во снах руки осыпают мягкими и нежными поцелуями, все это так невыносимо горько, что хочется выть. Сопротивляться, драться, бить — но ничего не выходит, потому что вместо ненависти появляется лишь слабость. Его просто касаются везде — руки, спина, плечи — очерчивают губами, ладонями, пальцами, спускаются ниже, чтобы мягко лизнуть внутреннюю сторону бедра. Чтобы слегка прикусить, вызывая трепет, чтобы смотреть на безвольное тело, на возбуждение. Чтобы развести колени в стороны, вклиниваясь между ними. В реальности Кавеха подкидывает на кровати, выгибает до дрожи. Он просыпается, и хочет ненавидеть себя за сны, но закрывает глаза каждый раз только с одним желанием — повторять все это вновь и вновь. Он просто тянется к любви, и никто не вправе осуждать его за это. Иногда инициатором начинает выступать и сам Кавех — аккуратно целует чужие губы, или напирает, трет щеки, зарывается в волосы и прочесывает их пальцами, едва ощутимо касается закрытых век. Делает то, что может — на что хватает сил и совести. Пока однажды его очередной приступ нежности не прерывают, со всей силы впечатывая в стену. — Что ты, по-твоему, творишь? — спрашивает аль-Хайтам полушепотом, приблизившись слишком вплотную. — А? Я… — Кавех бегает глазами, не может понять, что сейчас происходит — усталость преследует его и во сне, и наяву, он перестает различать их. И в голове начинается пожар. Архитектор мечется взглядом из угла в угол, чувства пробиваются, как сквозь плотную оболочку, доходят с отдаленным эффектом, словно запоздавшее эхо. Аль-Хайтам все смотрит и смотрит выжидающе, но когда наконец-то улавливает чужую растерянность, немного сбавляет свой напор — дает время на объяснения, на крик, на эмоции — на хоть что-то, чего в последнее время в свой адрес не получает. Кавех будто бы тасует в голове Ганджифа и выбрасывает хукм, прежде чем решается еще раз повторить поцелуй. И сны, и карты ему не врут — получать взаимность до изнеможения сладко.