Юности пора

— ... Я всегда чувствовал себя не в том месте, не с теми людьми и не в то время. Мне жутко не хватало сил на то, что бы жить по велению сердца, а не в угоду обществу. Время шло, я взрослел и мир мне казался все более странным. Если в пятнадцать лет я считал, что знаю все на свете, то в двадцать я не мог выбрать даже что сегодня надеть. Жертвы постсоветского воспитания — самые травмированные люди. Не многие из них смогли справиться с его последствиями и, став взрослыми, растят таких же травмированных детей. Когда мне было пятнадцать, жизнь моя не имела цели, не имела смысла, и кроме того, шанса на продолжение. Я ничего полезного не мог внести в этот мир. Однажды я понял, все, что мне с малых лет вдалбливали в голову, сейчас загоняет меня в угол. Жить в страхе быть осужденным не восхищало мой разум, я хотел быть кем-то, не для кого-то, для себя. И тогда я решил... Тебе это правда интересно? — Разумеется, продолжай, я хочу понять твою душу. — Тогда я решил, что спасение утопающих — дело рук их самих. Скорее всего, на эту мысль меня подтолкнуло то, что однажды я слишком сильно надавил на лезвие, — он поднял левую руку и закатив рукав, показал широкий шрам в половину предплечья, — Я тогда наиболее ясно осознал, как сильно хочу жить. Такого страха я еще не испытывал. И знаешь, я больше ни единого раза не притронулся к лезвию. — Боже... — с ужасом ответил Алексей, — Мне очень жаль. — Нет, нет, теперь все в порядке, это дела давно минувших дней. Знаешь, мне было сложно в самопознании, но теперь я создал для себя идеальную картину мира, своего мира. И плевать, что он отличается от реального. Передай бутылку. Спасибо, — сделав глоток, он продолжил, — Ты ведь помнишь как мы сблизились? — Конечно, я не мог этого забыть. — Вот ведь странная штука — жизнь, я тогда и представить не мог, что ты питаешь ко мне теплые чувства. Я, кстати забыл сказать тебе спасибо. Не за что-то конкретное, а за тебя в моей жизни. Это так странно все, я так много не успел тебе сказать, у меня столько событий произошло, даже не могу собраться с мыслями. Сколько мы не виделись? — Четыре года. — Вот время летит. Знаешь, я так паршиво себя чувствовал, когда каждый день, приходя на пары, я не мог с тобой даже заговорить. Почему ты тогда ушел из моей жизни? — Нам было по пятнадцать, мы были совсем юны и глупы. Я тогда побоялся, что ты уйдешь и оставишь меня, настолько боялся, что решил сделать это сам. Мне сложно об этом говорить, это было ошибкой, которую я не имел права допускать. Решив за нас обоих, я все испортил. — Вот ведь правда. Знаешь, я тогда так и не решился тебя поцеловать, — сделав глубокий вдох, он продолжил, — Я хотел тебя вернуть в свою жизнь. Помнишь, я предложил погулять по городу и обсудить все, что происходило с тобой? Мы тогда еще очень долго шли в тишине и никто из нас не решался ее нарушить. Я тогда хотел, очень хотел поцеловать тебя, но не смог. Я побоялся быть отвергнутым. А потом ты стал меня игнорировать, будто я предал тебя. И я ушел. Мне было невыносимо сидеть напротив и видеть, как ты в упор меня не замечаешь. — Если бы я только знал. Прости меня. Я думал, что тебе просто надоело посвящать время учебе. Из-за меня ты? Нет, быть не может. Прости. — Да успокойся ты, время заглаживает шрамы. Кстати говоря, я все таки доучился, так что не переживай. Без тебя было странно посещать это место, все было пропитано воспоминаниями о беззаботной юности. Я сидел на том же месте и ждал, но тебя не было... *** Что сказать человеку, который раньше занимал важное место в твоем сердце, а теперь просто прохожий? Как справиться с уходом человека, который спасал тебя и протягивал руку помощи? Ясно лишь одно — все заканчивается. Никто не останется в твоей жизни до самого ее конца. Но каждый человек оставляет след, не на теле, но в душе и в минуты слабости, мы этот след чувствуем. Он будто нож режет внутренности, а после, бесследно исчезает, даруя нам власть над эмоциями. Как бы банально это не звучало, но тот, кто был всем, однажды станет никем...