Голодранка

В степях, разорённых от второго нашествия, бродили на своих скакунах два немиролюбивых голубоглазых, светлокожих, божественных своей мужественностью простока. В разграбленных шатрах искали они свою судьбою предрешонную мораль. Средь хлама был найден инструмент кривой. — Вот зачем, ты думаешь, мне эта хрень. А я скажу. Дома у меня на цепях сидит голодранка степная, ни раз использованная, ей я побрынчу назло на отчем звуке. Отправились они обратно. Двоём брынчали и на инструменте, и на ней. Девка та взлобе думала про себя, что сказать, чтоб не позволить позорить инструмент степей кривыми пальцами, и придумала. — Вы подделку детскую нашли. Мы в степях брынчим на иной марке. Показала на пальцах криво-косо чудо несусветное. Мужики над девкой уже потешавшие, устало махнули рукой. Всю злобу дня они вернули в мир и завалились спать. На следующий день думали мужики. — Это что же я такой, так и не сыграл на отчем звуке злобной твари, чтоб скулила о прошлом? Не порядок. Пошли они к мастеровому. С них содрав три копейки, тот ликовал, что народ его — олух несусветный. И создал косо-криво с пересказов новый инструмент. Вернувшись, мужички потешились над девкой в кухне. А хозяйка дома, узнав о цене артефакта, злобно скалилась на невольную, что проливала редкие слёзы. — Ты чего недовольная такая! На отчем звуке сыграли, а себя так ведёшь, вон отсюда, на снегу искупайся! На меня и дом мой мужик не тратит столько, сколько на тебя! А плакала девка и от злобы, и от печали, и от кровоточащих ушей, что не слышали звуков, сыгранных на новом инструменте, никогда прежде ужасней. А играли те на нём ныне каждую ночь, и каждую ночь плакала девка от собственной проказы. В один день к ним во время обычной ночи, пожаловал сосед сверху. Интеллектуал. Миролюбив, статен, не чернь, делами никами не заправляет. Оглядел он девку, испачканную на полу, и какофонию из неведомого инструмента. И обомлённо высказал неприязнь. — Чего это вы лаете тут? Уши вянут от вас. Подошёл к мужикам, оценил, ушёл, прихватив девку с собой. На улице, в холодную ночь, присели на скамью. Голая, потная, она дрожала, сидя на холодной деревяшке. — Чего дрожишь ты? — вопрошал интеллектуал, — Смотри. Ручками так разотри ладошки друг о дружку и тепло. Хочешь пиджачок дам? Бери. Ну чего не берёшь? Видишь? Не берёшь ты судьбу в свои руки, не топаешь ножками отсюда, покуда вывел я тебя сюда свободную, не берёшь ножик ты на кухне, не режешь глотки врагам своим. Эх, чернь поганая. И подружески обнял и облапал так же дружески, как принято на землях этих.