розгами по рукам

когда я буду снова холодным утром сидеть на кухне молиться богу, пусть даст мне знак, придёт, покажется, разрешит поцеловать его в ногу. когда священник утопит собственную дочь, кроме бога никто не сможет ему помочь. ночь будет длинной, не стоит таить обид. садись, расскажи мне, милый, что я не грешник, что бог все простит, а я на тебя взгляну исподлобья и скажу что я новый иуда. так усади же меня на кровать, так сядь же на табуретку, и мы не будем друг на друга смотреть, вставать, оставь на мне священную метку, коли решил грешникам ступни омывать. и проводив рассвет свинцовый, я уже знал, я был уже готовый, любую ношу принимать. в стену швыряй тарелки и иконы, пусть разобьется все к чертям, злись и кричи. назло церквям, назло ужасной каре. ты лишь, пожалуйста, так долго, обреченно не молчи. ещё за все ответим. мы презирали черствость, стереотипы, людскую злобу, но мы глупцы как все люди и мы слабы, так не ной, помолись же богу. ты трёхглазый отшельник, а я просто шут, доставай скорее водку, нас ждёт великий небесный суд. одна лишь смерть земной удел. ты дорог мне, ты похудел, осунулся, погас и плачешь. я снова виноват, а ты бутылку прячешь. признай, мой друг, что это было неизбежно, лишь только не теряй надежду. был то последний шанс: освободиться, очистить душу, вернуть долги, а перед смертью не жалко напиться, снять крест и понять, что мы не были святы. ты долго бежал - выдохни. милый. живи. ради бога прости.