Открытый вопрос

      — Если ты решил заделаться в Нейтаны Чены — для этого вообще-то надо прибавлять в количестве квадов, — хмуро говорит Лёша.       Илья-то ведь, похоже, и решил. Только на свой, хитровыдуманный лад. Мол, не квадами едиными славен олимпийский чемпион. В ответ на претензии Илья только хитро стреляет глазищами.       — Квады так квады, — подозрительно смиренно говорит он. И демонстративно заходит на прыжок, скручивает тулуп, энергично взлетает над катком.       Просторная тренировочная кофта вспархивает ему на самый нос.       Лёша отворачивается, чувствуя, как отчаянно жжёт щёки. Илья, поганец такой, совершенно точно знает, что ему есть что продемонстрировать под кофтой. Теперь кажется, что все его трескучие разговоры — смотри, какой на мне пресс нарос! прям с кубиками! не знал, ваще не знал, что так получится! — были одним сплошным отводом глаз. Что всё он прекрасно знал, а может, ещё и сам себе дополнительно накидывал упражнения на пресс, чтобы пресловутых кубиков добиться. Как бы там ни было, а исход один: теперь Илья с каким-то садистским удовольствием светит на тренировках рельефным животом, а Лёша смотрит, как мазохист, и никак не поймёт, куда глаза девать.       Остальные находят это нормальным и даже забавным, подтрунивают над Ильёй: говорят, что он «пупок застудит», шутливо пугают, что у него голова запутается в подоле и квад выезжать придётся вслепую. Но в целом, никто не дёргается. Один Лёша нервно вибрирует и успокоиться никак не может. Он отдаёт себе отчёт в том, что это глубоко не норма. Что если так остро реагировать на все выходки Ильи, то никаких нервов не хватит. Что реагировать-то тут, в целом, и не на что: подумаешь, голое пузо. Эка невидаль. Лёша старательно думает об этом, успокаивая себя — но нарочито пренебрежительные слова «голое пузо» никак не помогают. Потому что к делу они очевидно не относятся, на то, что у Ильи теперь постоянно вылезает из-под кофты, совершенно не похожи.       Илья неожиданно стал… горяч.       Лёша гонит от себя эту мысль, да куда её теперь загонишь.       — Ты не пробовал тренироваться менее… разнузданно? — ворчит он в раздевалке. Илья в ответ снова включает стрельбу глазами из-под буйной кудрявой чёлки.       — Я по-всякому пробую. Вдруг что-то да поможет. Домашний сезон, самое время для экспериментов. Можно смело учиться камлать с бубном, плясать вокруг костра и втыкать иголки в кукол вуду, — заявляет он. И снова хлопочет подолом своей невообразимой кофты: — У меня ещё эксперименты-то безобидные. Вон, на других посмотри. Кто в корейскую попсу ударился, кто в смирительную рубашку полез. И тащат, между прочим, это всё аж на соревнования, прямо на официальные прокаты! Да я безобидный ангел в сравнении с ними. Просто поставляю в этот мир немного обнажёнки. Кто, если не я? Раньше-то, помнишь, какие сезоны были! В трусах люди катались! А сейчас все такие приличные, воспитанные, одетые наглухо. Болельщикам, в особенности болельщицам, и взглянуть толком не на что.       — Ага. А ты, конечно, совершенно бескорыстно их спасаешь, — бурчит Лёша. Чужие смирительные рубашки его не волнуют вообще. Ну есть и есть, хоть десять штук. Его волнует вот эта одна конкретная кофта, вернее, то, что под ней и теперь постоянно выставлено напоказ. У Лёши, кажется, наконец-то складывается сезон. На первом своём этапе отечественного Гран-при он ухитряется выцарапать серебро, уступив только действующему чемпиону России и Европы, которого комментаторы, СМИ и судьи возносят до небес. Это внушает надежду. С таким результатом можно и на втором выделенном ему этапе пытаться что-то осмысленное из себя выжать, зацепиться если не за призовые места, то уж точно за финал серии, чтобы там опять пытаться исходить на подвиги и невероятные результаты. Это всё цели, славные, хорошие, боевые цели — а Лёша вместо того, чтобы на них сосредоточиться и за них бороться, то и дело сбивается мыслями на обнажённый торс Ильи, который теперь видит чаще своего собственного. Ну катастрофа же.       — Ты чудовище. С тобой невозможно жить, — сердито говорит Лёша и отворачивается. Думает, что надо заняться йогой, или какими-нибудь дыхательными практиками, или что ещё там позволяет успокоить мысли, отрешиться от всего мирского и познать дзен. Илья придвигается к нему. Тесно прижимается к плечу, щекочет шею дыханием, а висок — непослушной чёлкой, пока настойчиво тычется лбом.       — Лёш, Лёшенька, ты чего? Что значит — «невозможно»? — открыто беспокоится он. — А давай, ты всё-таки как-нибудь решишь, что возможно? Ну как-нибудь? Тебе же нравится! Разве нет? Ну что не так-то?       Это на приближающийся дзен не похоже. Совсем.       — В том и беда, что нравится, — нехотя признаёт Лёша. Знает прекрасно, что стоит Илье увидеть слабину, и он без мыла в эту трещину влезет, и всё собой заполонить постарается, — но всё-таки позволяет себе выговориться. — Мне надо про соревнования думать! Про финал Гран-при, в конце концов! А не про твоё голое пузо! Вот и страдаю теперь.       Илья хмыкает и прижимается ещё теснее. Трагедией Лёши он очевидно не проникается. И коварно предлагает: — А ты не страдай. Ты научись совмещать. Приятное с полезным, как говорят классики.       — Какие ещё классики? — искренне теряется Лёша. — И как это — «совмещать»? — Ему кажется, тут либо крестик снять, либо трусы надеть. Если пытаться одновременно сосредоточиться на тренировках и залипать на Илью — получится только сосредоточенно залипать на Илью, вот и весь сказ.       — Вот казалось бы: взрослый, умный человек. Всё знаешь, всё понимаешь. А в совершенно простых, житейских вещах не разбираешься, — мягко упрекает его Илья. И улыбается во весь рот: — Ну, это поправимо. Придётся тебя научить.       Лёша смотрит на него с глубоким сомнением. Он крепко подозревает, что если эта кучерявая катастрофа чему его и научит, то вряд ли чему-то хорошему. Уж совершенно точно — едва ли он исторгнет из себя что-то, что поможет Лёше бороться за медали. Поэтому на всякий случай Лёша предпочитает отказаться: — Вот ещё. Не надо меня учить. Я и так прекрасно живу.       Илья хмыкает.       — Давай рассуждать логически, — предлагает он. — Сейчас, очевидно, ты не живёшь хорошо. Со всеми этими своими духовно-нравственными страданиями и со своим сложным лицом. Меня переучивать бесполезно. Я непослушное, окаянное, безнравственное существо и уже не лечусь. Вывод? Правильно, переучивать надо тебя. Воспитывать в тебе новые полезные навыки. Чтобы они спасали тебе нервные клетки и безмятежную жизнь. Ну? Чего ты упрямишься? И кто из нас после этого ещё чудовище, вопрос-то, оказывается, открытый.       Логические рассуждения от Ильи звучат странно, но стройно. Чуть поразмыслив, Лёша соглашается, хоть и подозревает, что позволяет втянуть себя в нечто крайне сомнительное. Подозрения оправдываются очень быстро: перед следующей же тренировкой Илья затягивает Лёшу в тесную кабинку туалета и там практически сам тычется ему в руки, задрав кофту до самого подбородка.       — Ну вот. Не обязательно же только смотреть. Можно ещё и трогать. Понимаешь теперь? — шепчет он, задыхаясь. Лёша скользит пальцами по гладкой горячей коже, обводит контуры чётко очерченных мышц и из последних сил пытается не ошалеть в край прямо сейчас. У него же ещё целая тренировка впереди. Ему весь день как-то соображать надо.       — На кой чёрт ты мне это рассказал? — почти стонет он и тянет Илью ближе. — Ну так же только хуже! Не могу же я тебя вот так каждый раз щупать, когда захочется! Лучше б я тогда и не знал, что можно!       — Ты можешь, — урчит ему в губы Илья, тёплый и возмутительно близкий. — Как будто я буду сопротивляться! Я же не буду.       Это слушать невыносимо. И держать Илью в руках тоже невыносимо — но Лёша упрямо цепляется за него. И спорит, задыхаясь от жара: — Что, каждый раз тебя хватать, как у меня засвербит? С каждого квада сдёргивать? Так никакой тренировки не получится, ни у тебя, ни у меня.       Илья хихикает:       — Ну тогда терпи.       Лёшу тянет стукнуть его. Вернее, выпороть. Мысль опасно соблазнительная; возможно, рано или поздно дело всё же дойдёт и до таких мер. Пока же Лёша ограничивается тем, что мстительно оставляет россыпь засосов на горячей коже. Илья не придаёт этим более чем красноречивым следам никакого значения и, ничем не смущаясь, всё так же беззаботно напрыгивает квады, мешая тренировки с обнажёнкой. Лёша кое-как пытается с этим смириться, взахлёб лапает и целует Илью до и после тренировок, пытаясь дать хоть какой-то выход накопившемуся жару, и чувствует себя глупым спермотоксикозником.       Потом на них — вернее, на одного только Илью — наваливается московский этап Гран-при. И тренировки под камерами, и нарезка кадров, которые на центральном телевидении посчитали наиболее сочными. Лёша смотрит эту нарезку с лёгким замиранием сердца — всё ждёт, не мелькнёт ли там Илья.       Естественно, мелькает. А ещё он опять в своей кофте безразмерной. И даже перед Тамарой Николаевной без стеснения просторным подолом хлопочет. На всю страну, между прочим, хлопочет.       Ну вот и что с ним будешь делать, а.