Не первое и не последнее утро

А что, если в очередную ночь Виолетта напьётся так, что не сможет говорить. Если будет накурена настолько, что лицо будет выглядеть, словно парализованное. Если она всё же скатится до того, что, кроме отвращения, вызывать больше не будет абсолютно ничего. А Лиза, как обычно, поймёт, она молча кивнёт, может скривиться, свести брови к переносице, но всегда пустит. У Виолетты неизменно была одна дверь, которая хоть и кажется наглухо закрытой, на самом деле, перед ней приветливо открывается. Дверь, в которую она по пьяни стучала столько раз, что, наверное, должны были отвалиться руки. Она скатывалась спиной по ней вниз, оседала на пол, билась головой, а потом убегала, как могла, когда соседи вызывали полицию. Убегала от пронзающего взгляда Андрющенко, которым та смотрела на неё по утрам. Потому что ей стыдно. Буквально на пару минут, когда та осуждает, остужает весь пыл одним взглядом, а потом Виолетта снова забывается. Снова всё по новой, по чертовому кругу. Вещества, алкоголь и плохая компания. Вновь она на пороге злополучной квартиры, рука с трудом пытается найти дверной звонок, но тщетно. Поэтому она с силой стучит в дверь, пока та не распахивается. Пока она не видит её. Недовольную, заспанную, растрёпанную, в пижаме и домашних тапочках, но такую родную. Малышенко не знает, где её дом, где её место, но она точно знает, что может прийти сюда. Она окажется осуждённой, однако выспавшейся и накормленной. Но дело не в этом, дело в Лизе. В её чертах лица, которые были так приятны, что хотелось смотреть снова, каждый раз, когда отводишь взгляд. В её глазах, которым Виолетта желает посвятить песню, возможно, даже не одну. Может в её чудесных губах или руках, касаться коих приятно даже в пьяном угаре. Малышенко почти падает на неё, и стоит переступить порог, квартиру наполняет неизменно следующий за Виолеттой запах алкоголя. Лиза морщится, закрывает за девушкой дверь, отодвигая даму от себя. Смотрит — внимательно, пронзительно. Трезвая Виолетта отвела бы взгляд, но эта затуманено улыбается, липнет снова. Эта Вилка не в курсе, что такое стыд. — Ну всё-всё! От тебя настолько несёт перегаром, что я сейчас задохнусь, Вилка, — её не слышат. Не хотят, не могут. Не важно. И, вообще-то, нет смысла её отталкивать, но Лиза почему-то всегда с этого начинает. В их общении, возможно, есть традиции. Если это можно назвать общением. Малышенко виснет на ней, обвивает шею руками, бормочет что-то нечленораздельное, а Лиза отсчитывает у себя в голове. Цифры сменяются одна за другой, а она пытается успокоиться. Всё нормально, так бывает. Девушка помогает снять Виолетте пальто, снимает с неё обувь, когда та смотрит своими кристальными глазами, и тогда, кажется, Андрющенко понимает. Виолетта ребёнок. Совсем маленький, беззащитный и не понимающий, как жить. Защищающийся изо всех сил, но по итогу, не получивший ничего. Разве что пару синяков и разбитый нос над раковиной. У Малышенко детский взгляд. Она может быть пугающей, отталкивающей, злой, но её взгляд не бывает темным. Он всегда отражает её детское, на самом-то деле, мировоззрение. Это не было плохо, она не была глупа, просто, как оказалось, жила в своём мире. Общалась с каждым, но туда не пускала никого, кроме неё. И Лиза не знала, что имеет права там быть, что она причина, по которой Виолетта жива. Бесконечное количество раз вытаскивала её из пропасти, тащила, как могла, но не спасала. Ей не давали. Малышенко могла печально улыбнуться и полететь вниз, как в тех самых сопливых фильмах. Она разрешала себе помочь, но спасать — нет. Виолетта хотела оставаться в этом болоте, потому что её устраивало. Потому что она ребёнок и ей плевать. Лиза снимает с неё обувь и ведёт в свою комнату. Она держит её за руку, переплетает их пальцы, ведёт за собой. Виолетта не любит подчиняться. Делать всё наперекор — её прерогатива. И это просто потому, что делать это получается у неё лучше всего. Противиться и дебоширить. Но с Андрющенко иначе. С ней спокойно, не хочется кричать или сходить с ума, не хочется носиться по комнате или говорить без умолку. Вполне неплохо она могла и просидеть, положив голову Лизе на плечо и слушая, как та читает ей что-то из классики. С ней хочется смотреть фильмы по вечерам, укутываясь в плед и хрустя чипсами. Хочется готовить печенье и радоваться, что никто ими не отравился. Малышенко даже не верит, что может так думать. Что это действительно её мысли, однако она всё равно спихивает их на алкоголь. Почему? Так проще. По итогу они в лизиной комнате, и Андрющенко расстёгивает чужую рубашку. Пуговица за пуговицей. Осторожно вынимает их из петель, стягивая с плеч тёмную ткань. Всё тело Виолетты в татуировках, и Лиза на долю секунды наслаждается ими, но не знает, имеет ли на это право. А спросить никогда не решается. Лизе нравятся бледные плечи девушки, нравится, что она, на самом деле, очень хрупкая. Её нужно защищать, оберегать, но Андрющенко с таким вряд ли справится. Она навсегда останется той, к кому можно прийти после пьянки, а не той, из-за которой можно остаться дома. Она не тот человек. Девушка сжимает ткань рубашки пальцами, продолжая тянуть её вниз, когда Виолетта шумно выдыхает. — Ты, блять, пиздец какая красивая, — У Виолетты хриплый голос, и Лиза делает шаг назад. Малышенко выглядит неадекватной, пьяной до ужаса. — Нельзя, сука, так смотреть на меня. Просто с ума сводишь. И брюнетка никогда не скажет, что с ума ту сводит, вообще-то, алкоголь. Когда Андрющенко оказывается вжатой в стену, она никак не реагирует, отводя глаза. Она чувствует взгляд Виолетты, чувствует её руку на своём запястье, а вторую на животе. Мурашки бегут, но это обычная реакция тела, не более. Лиза так устала от этих игр, она ужасно любит этого капризного ребёнка, но ненавидит, возможно, сильнее. Она знает, Виолетте это нужно. Ей, наверное, тоже. Андрющенко выдыхает резко, когда губы Виолетты касаются её шеи. Касаются старых совсем недавно заживших отметин. Лиза дрожит, как осиновый лист, ослабевая под её напором. Ей жаль, что она не может по-другому. Она устала от этих игр, однако она их всё равно любит. Любит совсем тихо постанывать, когда чужие мягкие губы вновь касаются чувствительной кожи на шее, целуя и засасывая кожу. Это заставляет её трястись, а ноги подкашиваться. Лиза знает — она проиграет. Или, наверное, проиграла уже давно. Тогда, когда пустила Виолетту в первый раз. Когда посмотрела на неё, как на раненого котёнка, и проявила жалость. Вошла в положение, а потом получила себе зависимость. Привычку, которую зовут Виолетта Малышенко. Которую она будет терпеть, даже если потом ей придётся захлёбываться в слезах в ванной просто от того, как это больно. У Виолетты не складывается с парнями, у Виолетты не складывается с девушками, и Лизе кажется, она понимает. Она оправдает. Нет ничего такого в том, чтобы заваливаться к своей едва подруге почти каждую ночь и трахать её, потому что с другой не получилось. Потому что она вновь не в настроении и вновь обдолбанная. Вновь плохо. Когда Малышенко стягивает с неё футболку, проходится холодными руками по телу, смотря своими этими глазами, от которых Лизе хочется выть, луна светит в не до конца зашторенное окно. — Это, блять, так больно, — бормочет Андрющенко еле слышно, когда Виолетта не в первый раз изучает губами её тело. И она не про физическую боль. Она про ту, что не искореняется так просто. На которую лепи ты этот блядский пластырь или не лепи, лучше не станет. И они никогда не говорят об этом на утро. Никому из них не нужны сложности. Они разные, у них разные проблемы и разная жизнь. И если иногда их связывает хоть что-то, это не повод. Не повод всё усложнять. На утро Виолетта просыпается с такой тяжелой головой, что сдержать матов не может. Лиза слышит это из кухни и злорадно лыбится — она думает, это некая карма, настигающая Малышенко каждый раз после подобного. На тумбе возле кровати аспирин и стакан воды — всё по обычному сценарию. Виолетта откидывается обратно на подушку, стонет, кутаясь обратно в одеяло. Тяжелое утро. В этой квартире и в этой кровати оно всегда такое, но Малышенко не против. Не может быть против, ведь это, блять, по её вине. Она никогда не говорила, что ей, на самом деле, больше некуда идти, но Лиза и так знает. Никто не придёт к ней, если будет ещё хоть один вариант. Она — это крайность. Виолетта в широкой не своей футболке, которая достаёт до середины бедра. Ей думается, что её вещи сейчас валяются в корзине для грязного белья заблёванные. Она ступает босыми ногами на пол, оказывается на небольшой уютной кухне. Лиза что-то готовит, стоит к ней спиной, напевает незамысловатую песню и пританцовывает в такт. Виолетта искушается, поэтому подходит ближе и поэтому кладёт руки на чужую талию. Она чувствует себя дома, сжимая ткань лизиной футболки, втягивает вкусный аромат. — Вилка, мешаешь, — Лиза в своей манере закатывает глаза, но сердце бьется так часто-часто, и, Слава Богу, Малышенко этого не слышит. А если бы услышала, было бы сложно. Виолетта проводит носом по чужой шее, вызывая щекотку, и тут же отходит. Она опирается о подоконник руками, проводит пятернёй по волосам и смотрит в окно. Уже совсем светло, и она знает, что проспала донельзя много. Наверное, опять помешала Андрющенко, но, что ж, не в её стиле беспокоиться на этот счёт. Они из разных миров, у них разное прошлое и разная жизнь, но через пару дней Виолетта приходит вновь, её вид ужасен, однако Лиза совсем немного радуется.