Лихорадка

      Это место… Это место не даёт мне покоя ни на минуту. Пока я не там, я не могу даже заставить себя забыть о нём. Но я здесь. Я здесь. У его ног. Между колен. Я чувствую себя здесь в безопасности. Я… Я защищён. Мне тепло, мне хорошо, но это не просто слова. Моё тело, кажется, растворяется между ногами. Они тянут меня в себя. Но я рад, что становлюсь их частью. Здесь… Здесь я спокоен. Я становлюсь нервным, если не прикасаюсь к ним. Тревожным, даже дёрганым, и сам Ксавьер это замечает, ему это не нравится, но ничего не могу с собой поделать. Как я тосковал, когда тебя долго не было рядом, Ксавьер. Как я мечтал прикоснуться к тебе. И вот я здесь. Я с тобой.       Я не слуга. Пока только на время, на краткий его промежуток, что такое одна минута, полчаса, час, по сравнению со столетиями, я халиф на час, я мельник, ставший королём на день, но всё-таки сейчас я на настоящем королевском месте. Тронов мне даже не нужно. Потому что есть твои ноги, Ксавьер. И я у них.       Положи на меня их. Или просто прикрой. Я счастлив, что сейчас касаюсь тебя. Что несмотря ни на что, ты со мной. Я почему-то хочу плакать. — Что с тобой?       Ты смотришь на меня. А я не могу не всхлипывать, потому что… Да я и сам не знаю, почему хочется плакать когда так хорошо. Только люди так могут, но человек ли я… Слёзы. Смех. Вздохи восторга и вздохи боли так близки. Ты же сам говорил, что такое самая приятная на свете боль, заставляя меня испытывать её почти что каждый день, даже по несколько раз. Ты расплываешься. Я не вижу тебя. Но мне нужно смотреть на каждый сантиметр тебя, твоей кожи, волос, одежды… — Ты устал?       Я знаю, что за окном уже темнота. Знаю. Знаю, чего я хочу сейчас. Спать. Да. Я правда устал, и он… И он заботится обо мне. Это делает рану внутри, будто смазанную опиумным мёдом, ещё больше. — Немного. — Я уложу тебя, — он говорит это мягко, я вижу, как его губы приподнимаются.       Ты снова улыбаешься. Я рад. Рад, что ты можешь это делать. Я скучал по этому движению твоих губ, оно слишком простое, так делают все люди, да и не только, лисы улыбаются, собаки тоже, иногда и кошки, но они лишь скалят клыки, а ты… А ты ласкаешь меня.       Ты ведёшь меня в постель за руку. И так ты наверное, отведёшь и Тима. И его. Нашего мальчика. Представь себе, что он теперь наш общий. И это правда, это настоящее. Знаешь, я видел его совсем немного, но люблю его сильнее и сильнее с каждым днём. И я хочу, чтобы он любил в ответ меня. Ты знаешь, какого это — хотеть любви в ответ?       Ты останавливаешься. Целуешь меня в голову. Я… Я хочу обнять тебя, но руки или не слушаются, какие же они слабые, особенно, когда кружится голова и темнеет в глазах, но не от волнения, а от усталости. — Идём.       Я… Я хочу сейчас твоих рук. Хочу, чтобы ты отнёс меня и уложил в уже готовую постель, я… Я мечтаю об этом. Может быть, уже с целый день. — Побудь со мной рядом, — шепчу я и слегка придерживаюсь руками за его плечо, — пока я не усну.       Он нежно улыбается мне. — Конечно. Только засыпай быстрее.       На постели тепло. Будто нарочно была нагрета для меня. Я улыбаюсь, когда он кладёт меня. Это как падение в мягкую кучу пуха и перьев, только ты сам пушинка. — Ксавьер… — Что такое?       Сердце спирает. Я прикрываю глаза, уже размякая на подушке. — Я люблю тебя…       Дальше я мало что слышу. Только то, как он говорит мне: — Я тоже тебя очень люблю…

***

      Шаги босых ног по коридору почти что не слышны. Тим идёт медленно и плавно. Каждый шаг. Каждое движение его становится осторожным. Потому что сейчас он идёт к барону. Прямо к нему. Сам. Это волнительно и тревожно одновременно, но вместе с этим и приятно. Он ждёт. И медленной, тихой походкой доходит до двери…       Барон сидит за столом, над огромным количеством бумаг, которые лежат стопками, довольно аккуратными, некоторые разложены, некоторые лежат, слегка выставить треугольники своих углов.       Тим замирает. Сердце в груди стукает тяжёлыми, сильными толчками в рёбра. Ноги дрожат. Барон его будто не замечает. — Работаете? — его голос осторожно и робко доносится до ушей барона, однако тот чувствителен даже к самым тихим звукам. Своего мальчика особенно. — Да, мой мальчик, — барон ставит подпись на крупном листе в маленьких, печатных буковках. Губы его слегка приподнимаются в улыбке. Внутри Тима всё оттаивает. Значит, можно попробовать кое-что… Кое-что необычное. Даже невежливое и наглое. Но попробовать стоит.        Стоит рядом. Но в листы не смотрит, потому что перед глазами всё размазывается. — Барон… — Что такое?       Тим молчит. Только облизывает губы. И осторожно кладёт свою маленькую, холодную от страха ладошку на руку барону… Следующий миг пробивает до самого мозга костей. Ручка движется вниз. Увлекая за собой пальцы…       Барон приоткрывает губы. И тут же чувствует, как под его подушечками ладони оказывается нечто мягко-упругое. На брюках. Вернее, под ними… — Что ты делаешь? — голос барона строг, глаза, обнажённые, неприкрытые чёрными сейчас стёклами, сверкают в огоньке тусклой лампы совсем уж жутко.       Рука Тима тут же соскальзывает с пальцев барона, мальчику хочется молиться только об одном — чтобы и ладонь его опекуна соскользнула и отпустила, но она держит только сильнее, сжимает, почти что давит, и от этого зубы стискиваются, как от боли. Но это не боль. Это иное. Куда лучше. — Я… Я хочу, чтобы вы меня… — Что? Говори яснее.       Глаза Тима падают вниз. — Чтобы вы меня… Как это делается? Сделали со мной кое-что…       Рука соскальзывает вниз. Барон понимает, к чему клонит его мальчишка. Знает, понимает, даже очень хорошо. Такой неопытный, невинный, такой слабый и нежный, но уже отчего-то желающий оказаться под ним… — Какой нахал, — слова без тени неудовольствия звучат даже заигрывающе. Хоть он и не заигрывает. Он сразу берёт, что ему принадлежит. И не более того.       Тим едва дышит. Даже более того. Не может дышать. — Пожалуйста… — выдавливает он из себя, уже готовый почти что расплакаться от напряжения.       Барон смотрит на него. Медленно проходится взглядом, как проглаживает раскалённым утюгом. — Ну раз ты этого так хочешь…       Тим вскидывает голову. И не отрывая взгляда от барона, следует за ним. Взяв за руку. Идёт, совсем как ребёнок. Только… Только идёт с совсем уж не детской целью. Внутри всё сводит. Шов на брюках стягивает пах. Внутри всё трепещет от страха, от какого-то почти лихорадочного волнения, когда горит всё тело в предвкушении чего-то нового. Да. Он это видел. Один раз. Застав мачеху с отцом, но забыв почти что сразу. Ничего интересного там не было. Но сейчас… Сейчас он должен оказаться на том месте, которая принимает женщина. Всегда. Но сейчас что-то идёт не так. И внутри от этого всё начинает гореть. Почему-то. Это неправильно, так нельзя, но именно поэтому хочется нарушить все правила.       И закон они оба переступают, когда первые куски ткани падают с тела мальчика. Сначала рубашка. Белоснежная. Чистая. Даже почти что гладкая. Ещё дальше — брюки. Падают к ногам. Быстро. И почти незаметно. Так, что сам Тим не замечает, как оказывается в одном только белье.       На постели он оказывается быстро. Даже странно… Он вдруг осознаёт, что лежит в какой-то комнате, на огромной кровати, всё вокруг выдержано в имперски-пурпурном цвете, а над ним светятся дьявольским светом глаза самого барона. И сейчас между ними произойдёт что-то, что оба запомнят навсегда… Это как во сне. Когда Тим изнывал в жаре своей постели от невозможных, страшных, жарких сновидений, которые сейчас должны стать его жизнью, его настоящим, его гибелем, самой сладкой смертью, которую невозможно оттолкнуть от себя, как эти руки… Эти руки его убивают. Но невозможно не верить им.       Внизу всё будто переворачивается, начинает гореть и почти что болеть от невозможности этих ощущений. Барон гладит своего мальчика осторожно, тепло, жарко, так горячо, что воздух вокруг раскаляется и закипает. — Наслаждайся этим, — шепчет повелитель этого тельца прямо в раскрасневшееся ушко. — Я ещё никогда… Никогда не был с мужчиной, — Тим мучительно стесняется, но тут же чувствует, как руки начинают тискать его приятнее.       Губы впиваются в жаркий рот. — Не волнуйся, маленький мой. Тебе понравится.       Тим жмурится от удовольствия при одном только виде пальцев, которые окунаются в маленькую колбу с тягучей, липковатой жидкостью. Один палец плавно и осторожно оказывается приставлен к тугому отверстию, ещё никогда ничего не принимавшему в себя. — М-м-м… — тихо и горячо стонет мальчик, слегка прогибаясь от заполняющего чувства внутри. — Вот так, — барон продолжает слегка раздвигать стенки, которые обхватывают невероятно туго.       Тим готов замурлыкать, изворачиваясь и слегка цепляясь пальцами за простынь. Глаза закатываются. Хорошо, хорошо, ещё лучше, слишком хорошо, да так, что бёдра дёргаются вверх, толкаются в ладони, которые слегка их придерживают.       Секунда, только секунда отчаянной, голодной пустоты, которая делает заполнения. В голове мальчика мечется лёгкий, почти невесомый, звенящих страх от вида огромного мужского достоинства, которое выскальзывает из руки и тут же устремляется внутри, прямо в розовые, набухшие молодым соком и кровью складочки…       Тим кричит и изгибается, упираясь животом в живот барона, жар становится такой невообразимой силы, что кажется, будто он уже в аду, куда попадёт позже, когда насладится этим, когда барон выпьет из него последние капли души. Сам барон нежен, нестерпимо и приятно, потому что хочет, чтобы его мальчик боли не чувствовал, но… Но самая сладостная накатывает почти что на первых толчках, как бы ни хотелось отсрочить этот жар, не получается. Маленький животик начинает сводить, сводить, сильнее и сильнее, пока удовольствие не разливается жгучей волной, не становится похожим на фейерверк, взорвавшийся прямо в нём, ослепляющий, уводящий в небытие, похожее на звёздное небо, только куда более глухое.       Не конец, нет, совсем не конец, движения только продолжаются, потому что для хозяина этого мальчика удовольствие ещё не наступило, оно только мягко обволакивает, будто перекатывает в ладонях, будто слегка облизывает, как Тим, розовым, славным язычком начиная теребить соски на мускулистой груди. Это барону нравится. Очень и очень нравится, так неумело, но приятно и мило, что губы сами тянутся к своему мальчику, ласкают, чаще, чаще, губки, ласкающий язычок, ладонь обхватывает член, а пальцы… Пальцы почти сразу оказываются забрызганными снова. И для самого барона финал наступает лишь немного погодя, стоны становятся громкими и частыми, пока всё нутро Тима не заполняется семенем. Жарким. Почти как поцелуй, который напоследок дарит своему мальчику барон…       Тишина. Ночь уже обволокла город. Тим жмётся ближе и ближе. — Люблю, — слабо шепчет он барону, который, он знает, всегда будет теперь с ним рядом, — люблю…