внутри ураганного ока

Сегодня у нее собеседование в крупной компании по производству мебели — ничего Петуния о этой сраной мебели не знает, кроме того, что ей можно пользоваться, но у нее есть красный диплом в сфере рекламы и маркетинга, должно получиться, все должно получиться. Она должна быть идеальна, она должна быть лучшей. Она не хочет больше работать официанткой, это работа для тупорылых дур, у которых потолочная мечта это засесть домохозяйкой при работающем не покладая муженьке, а потом наплодить от него сыновей и дочурок, потонув неизбежно в семейной рутине, пока он будет потрахивать по пятницам свою секретаршу. Или по средам. У Лили уже родился сын от этого ее волшебника, Петуния в глаза мальчика не видела и не желала, Лили младше нее, а уже замужем и с ребенком. Были бы родители ещё живы, они бы каждую минуту напоминали Петунии о том, что ей надо брать пример с младшей сестры. Лили то, Лили сё, Лили всегда училась лучше, даже сильно не стараясь, у Лили всегда было больше друзей, Лили была волшебницей, а ты, Петуния, будто бы и не хочешь стараться. Приложила бы ты хоть на толику больше усилий, Петуния, и может быть, тебя бы любили больше. О, девочка с вытянутым лицом и уродскими лошадиными зубами, никто тебя не полюбит за просто так, как твою сестру, красивую той ведьминой красотой, о которой с таким одержимым восхищением писали прерафаэлиты. Они тогда с Лили стояли над их свежими вырытыми могилами и обе не плакали, потому что Петуния была очень зла, а Лили держалась за руку со своим очкариком, который как будто никогда на похоронах не был и удивлённо пялился во все глаза буквально даже на лопаты в руках могильщиков. Было много людей, потому что Петуния хотела выглядеть хорошей дочерью, она и была хорошей дочерью, но в итоге в этой толпе только больше ощущала себя ужасно одинокой. Он предложил положить землю сверху магией, зачем так долго стоять и смотреть, и Петуния еле сдержалась, чтобы не наорать на обоих. Она все организовала, они никак не участвовали, и у них и капли уважения для нее не нашлось. Рыдала Петуния уже после, некрасиво так, захлебываясь в соплях и кашляя, словно хотела выкашлять на пурпурный кафель в ванной свое сердце, по которому лила крокодиловы слезы. Лили великодушно отказалась вступать в наследство, даже на встречу с юристом не пришла, прислала гребаную сову, что у нее все итак есть и ей ничего не надо, оставь все себе, бедняжка Петуния. Она ещё ее и жалела. Петунии хотелось выть, читая эти аккуратные завитушки на пергаменте. Сова нетерпеливо клюнула ее в палец, и Петуния не задумываясь шарахнула ее всей ладонью, вышвыривая тем самым в окно. Никакой магии нет и не должно быть. У всего есть объяснение, а у мира есть порядок. Однажды столкнулись атомы, переплелись кометные хвосты, загорелась звезда, развернулись вокруг нее по орбитам небесные тела — и теперь одной очень нервной девочке нужно собирать свою жизнь как очень огромный пазл, на несколько тысяч кусков, и не обосраться в процессе. Петуния так думает, но вслух не скажет, вслух будет что-то вроде «и в процессе не упустить возможность проявить себя». Встать в этот порядок, найти себе в нем место. И пусть это будет хорошее место. Петуния надевает туфли и тянется к флакону с духами, как слышит очень робкий звонок в дверь. Он тренькает один раз и больше не повторяется. Обычно, если кому-то от нее что-то надо, в прихожей начинают ходить стены от того, как мощно он звенит. Петуния все же доносит руку до духов, пшикает себе на сгибы локтей и идёт посмотреть, кто там. Даже соседские мальчишки по-хулигански звонят дольше. Петуния открывает дверь настежь и тут же жалеет об этом, нужно было сначала посмотреть в дверной глазок. Паренёк, обивающий порог дома ее родителей, одет в мантию. Как одевался муж Лили, даже на похороны ее родителей магглов. Какое неприятное слово, будто раскисшая жвачка, плюнутая в урну, ударяется о ее пустое железное дно. — Добрый день, мисс Эванс. — Могу я вам чем-то помочь? — обрывает Петуния чужие попытки в вежливость. — Мне? Нет, — парень сконфуженно хмурит тонкие брови — они у него и так печальные, а с таким выражением совсем складываются домиком. — Меня зовут Ремус Люпин, я пришел сообщить вам одну новость. Или не одну… Можно зайти? — Извините, Ремус Люпин, но я очень спешу, не могли бы вы ускориться и быстрее сказать, что вам надо, — Петуния упирается рукой в проем, другой держась за дверную ручку. Никуда она его не пустит. — Мисс, пожалуйста. — Говорите так. Он вздыхает, прикладывая руку к лицу — теперь Петуния замечает на нем выцветшую шрамную паутину и на тыльной стороне ладони тоже. Весь Ремус Люпин выглядит так, будто соткан из заплаток, кабинетной затхлости, печали и обречённости — вокруг него все это так и витает, Петунии хочется отойти подальше, может, манерно чихнуть или зажать нос. Таким типам она всегда не нравилась, и они ее пугали. — Мисс, ваша сестра мертва. — Что? — переспрашивает Петуния. К горлу подступает удушливая тошнота. Это очень, очень, очень несмешная и идиотская шутка, потому что миссис совершенство мертва быть не может по определению. — Это ее муж с ней сделал? Почему-то это первое о чем думает Петуния. — Что? Нет, нет, Джеймс тоже мертв. Они все мертвы, — слова ему даются с трудом, он проговаривает их так, будто репетировал у зеркала, долго глядя на то, как неестественно кривится рот — они все мертвы, мертвы, мертвое, — кроме мальчика, их сына, мальчик выжил. — А я тут, извините, причем? — Петуния сжимает ручку двери так сильно, что белеют костяшки. — Вы его единственная оставшаяся родственница. — Неправда. — Правда. Петуния, правильно? Давайте всё-таки войдём в дом. — Где мальчик? — М? — Я спросила, где мальчик? Если я единственная родственница, почему обо всем этом мне говорите вы, хрен пойми кто, кого я вижу первый раз в жизни, а не службы опеки, полицейские… — Петуния догадывается почему, Лили больше не жила в ее мире, поэтому и сына его частью делать не спешила. Интересно, додумалась ли она хоть зарегистрировать факт его рождения. — В магическом мире нет служб опеки. По крайней мере в Британии. И это большой минус, как по мне. А что насчёт полицейских… — Ремус задумчиво кусает щеку. — Я могу позвать аврора Муди прямо сейчас, но что-то мне подсказывает, он вам не понравится больше меня. — Кто такой аврор? — Волшебник-полицейский, — терпеливо отвечает Ремус. — Не надо, — Петуния брезгливо отмахивается, и Ремуса обдает пустотелым шлейфом ее духов, она пахнет орехами. — А этот, как его, Дамблдор? Почему не он? Его я знаю. — Он просил передать вам письмо. И мальчика. И возможно, сопроводить вас на кладбище, если вы захотите попрощаться. — Попрощаться? — у Петунии дёргается веко. — Ее уже похоронили? И отдать мальчика? Вот просто так, сейчас? Но у меня дела, своя жизнь и… — Ничего у вас нет, Петуния, — устало перебивает ее Ремус. Петуния отвешивает ему пощечину.

***

Так у Петунии не случается собеседования, но случается внеплановая встреча с сестрой и племянником — и он… Тяжёлый. На круглом лбу у него корками утянутая уродская царапина в виде молнии, волосы у него курчавые и чёрные, он лопочет на своем детском и предпочитает костлявые руки Люпина холодным рукам родной тётки. Люди, которые присматривали за ним, очень быстро исчезли — и строго выглядящая женщина в высокой шляпе с полями, и мужчина с тростью, грубо дернувший Люпина в сторону для разговора, из которого Петуния ничего не слышала. Это место называется Годрикова впадина, и Петуния никогда не смогла бы попасть сюда, не приведи ее сюда волшебник. Ей бы и не хотелось. Дом, где жила Лили с мужем не стоит одиноко пустым и ветхим, нет, вокруг него цветет сад, деревья красиво подстрижены, в самом доме уютно и тихо, будто хозяева только отлучились на пару минут и сейчас вернутся. И технически, это будет дом Гарри, когда он вырастет — если станет волшебником. Кто только будет смотреть за домом все то время, что Гарри будет расти, если Петунии сюда нельзя? Впрочем, это не ее дело. Достоит до его совершеннолетия и славно, тогда это уже будут его проблемы, а не её. — Обратно поедем на машине. Такси, попутка, что угодно. Я не хочу снова проходить через эту… штуку с протягиванием тела сквозь пространство. Какой-то ужас. — Простите. Так просто было быстрее. Ай, Гарри, не надо, — Ремус подворачивает палец под кулачок мальчика, заставляя отпустить его волосы. Гарри очень недоволен тем, что ему не дают вырывать клоками чужие патлы, как он делал с отцом, так что готов заплакать. И начать звать маму. Ремус очень тяжело вздыхает. Пока пустые, без камней, чтобы земля не провалилась раньше времени, могилы сестры и ее мужа тонут в цветах и они свежие, ещё вкусно дурно пахнут и не думают вянуть. А Петунию никто не позвал даже проститься с ней. Поправить ее морковно-рыжие волосы вокруг лица, не успевшего облепить череп в rigor mortis, вспомнить, как хорошо им было вместе, пока через дорогу не переехал этот мальчик с гнусавым голосом и сальными волосами, отвадив Лили от сестры навсегда. Она стала прокаженной, просто потому что не двигала тарелки силой мысли и не перекрашивала белые розы в красные по щелчку пальцев. Это он был прокаженным, они были. Петуния всхлипывает, прижав ладонь ко рту. О нет, нет, миссис совершенство не дождется от нее слез по себе. Не заслужила. Сама виновата, нужно было себя спасти. Они же волшебники, они могут воду в вино превращать, пролезать сквозь тысячи миль пространства за несколько секунд, варить зелья удачи, летать, в конце концов. Как это могло произойти, когда у нее были все ресурсы ее мира? Она же была умницей, Петуния видела ее табель с оценками, слышала, как радостная Лили хвасталась родителям высоченными баллами и что точно сможет стать лучшим аврором в стране. Стала, вот пожалуйста. Сдохла в двадцать один. — Как же я её ненавижу, — Петуния пинает венок лилий. Ремус ничего не говорит, а Гарри устало сопит у него на плече, сунув палец в рот. — Хватит, пойдёмте отсюда. Есть здесь где-нибудь телефон или телефонная будка? — Что, простите? — Такси. — А, — Ремус похлопывает Гарри по спинке, укачивая, с драматичным интересом рассматривая склоненные над свежими захоронениями черноствольные тисовые деревья, — я не знаю. — Вы не знаете, — Петуния всплескивает руками, — просто замечательно. — Послушайте, аппарировать со мной гораздо безопаснее, чем пытаться добираться вашими способами. — Вы хотите с ребенком это сделать? Я ничего про это не знаю, но безопасно оно не ощущается. Не то чтобы меня вообще его безопасность интересовала. У Ремуса заостряется лицо, он очень хочет поспорить с ней, а лучше — попросить ее заткнуться и впредь думать, что она говорит вслух. Она ещё не читала письма от Дамблдора, и Ремус очень надеется, что директор написал там достаточно, чтобы до этой холодной женщины дошло, как она важна для Гарри. Никто не разрешит оборотню на учёте взять под опеку ребенка его умерших друзей, даже если он бросит все силы на то, чтобы доказать свою компетентность — он всё ещё оборотень и всё ещё может представлять для него опасность. А его крёстный… Их убийца. И Питера. Ремус в одночасье потерял буквально всё, что у него было хорошего в жизни, как будто в светлый тихий солярный день он вдруг оказался посреди глаза урагана без возможности спастись. Все вокруг рушится, а ему остаётся только смотреть, сидя на своем незаслуженном островке тишины. На окраине они находят подзаброшенную за ненадобностью телефонную будку, внутри нее все затянуто паутиной и пахнет пылью, Петуния брезгует открывать местный справочник, у которого от влаги успели закудрявиться страницы, и Люпин долго-долго считает деньги, выложив монетки разных номиналов по узкой ладони — кажется, не может найти подходящие? И также долго листает справочник в поисках телефонного номера, он все делает долго и медленно, экий бездарь. И почему его послали к ней — Петуния чувствует, как сильно немеют держать спящего Гарри не привыкшие руки. Но если он проснется и увидит, что держит его не Ремус, их ждёт очередная затяжная истерика, Петунии нельзя делать резких движений. — Извините, Петуния, автомат больше, кажется, не работает. Я вызову автобус, но вам придется потерпеть некоторые его… Скажем так, магические свойства. Петуния перестает чувствовать руки, так что согласна, хоть и с большой, большой натяжкой. Ремус забирает у нее Гарри, а Петуния вцепляется в саквояж с его вещами и игрушками, какие второпях собрались. Она пыталась аккуратно складывать вещи, маленькие маечки, штанишки, пижамки, а Ремус кидал игрушки мальчика в сумку не глядя, они бы точно поссорились, если бы Петуния до этого его не ударила. Извиняться она не собиралась. А Ремус потерял какой-либо запал с ней спорить, был ли у Ремуса он вообще. На вещи Лили и Джеймса Петуния старалась не смотреть, но все равно заметила, что в гостиной уродские дешёвые вазы, которые она покупала на уличных рынках, чтобы закрыть гештальт о подарках сестре, были здесь и держали букеты сухоцветов. Даже так плохо не выглядели. Поездку на «ночном рыцаре» Петуния переживает с трудом. Гарри тоже, и до Ремуса доходит, насколько он ничего не продумал. Он потом долго извиняется, наказывает прочитать письмо от Дамблдора, обещает иногда заходить — у Петунии кривятся губы, она не отказывается от помощи, но и принимать ее не сильно хочет. Она распечатывает письмо на кухне, Гарри поняв, что Ремуса больше рядом нет, начинает хныкать.

***

Петуния оказывается в бюрократическом аду в попытках оформить опеку над Гарри, которого даже к врачу-педиатору ни разу не сводили, но спасибо, что все же догадались зарегистрировать. Какая у него группа крови, группа здоровья, нет ли у него отклонений, да, кому это нужно, если ты волшебница, правда, Лили? Петуния улыбается, да, моя сестра была такой безалаберной и ветреной, совсем без мозгов, она училась в интернате за границей, в университет не стала поступать, замуж выскочила уже в девятнадцать, представляете, представляете? А теперь она мертва, представляете? — Он голосит не переставая две недели, две недели голосит и срется, срется и голосит, — глаза у Петунии горят, будто в них попало много песка. Она не помнит, когда последний раз хорошо спала. Ремус Люпин сильно лучше не выглядит — под глазами у него лежат лиловые тени, глубоко очерчивающие глаза и нос, а рот из-за отросшей, стоящей торчком щетины смотрится обрюзгшим. — Простите, мне надо было прийти раньше, простите, — Ремус едва не стукается лбом о порог, склоняя повинно голову. — Идите отдохните, я займусь Гарри. Петуния шмыгает носом и кивает, пропуская его в дом. Петуния любит порядок, но его больше нет. Надо найти работу и нанять няньку, иначе она сойдёт с ума вместе с ребенком, которому не нравятся ни мясо, ни овощи, ничего из того, что она пытается ему готовить. Она ему не нравится. Петуния нетерпеливая, нервная и требовательная и не любит его, да и как его любить, он свалился ей на голову из ниоткуда, волк в зубах его принес и на пороге оставил. Как малышу мириться с ее нравом, если ему чуть больше года, а до вынужденного общества тетки все его лелеяли и обожали. Петуния смотрит в письмо Альбуса Дамблдора и понимает, что умудренный сединами старик не оставил выбора ни ей, ни мальчику. Магия крови, магия защиты, вы должны сделать свой дом и его домом тоже, Петуния, но разве нельзя было наложить ее на тех, кто был бы в восторге от возможности понянчить мальчика, который выжил после нападения психопата-волшебника с одной извилиной. По наблюдениям Петунии это такой народец с приветом, что, наверняка, среди них нашлись бы мазохисты под ситуацию. Может быть, она проснется и это все окажется очень плохим сном, не будет мертвой младшей сестры, ее сына, который как назло вышел маленькой копией его отца — педиатр сказал, что Гарри нужно проверить зрение у окулиста и заказать детские очки на защелке, иначе он не сможет развиваться, как все нормальные дети (а нормальный ли он изначально). Не будет никакой магии крови, обязавшей Петунию быть кем-то, кем она никогда не хотела быть. Все будет обычным беспокойным сном на жаре, от которого она проснется и пойдет все же на то собеседование. Когда Петуния просыпается, все в ее микрокосме по старому — но теперь в ее доме снова порядок, больше плохо не пахнет, а Ремус скромно спит на кушетке в комнатке Гарри, переделанной из старой спальни четы Эванс, поджав поближе к себе длинные ноги, чтобы не занимать много места. Сквозь все эти стены злости, раздражения и бессилия Петуния понимает, что испытывает к этому все время извиняющемуся, немного жалкому человеку совсем незнакомую ей благодарную нежность.

***

Ремусу Люпину нравится чинить сломанные вещи, когда его никто об этом не просит, а ещё он, кажется, чем-то болен, но Петуния не может понять чем, иногда он похож на тень, сгорбленную и молчаливую, а иногда он даже улыбается, немного вымученно, играя с Гарри в мячик на заднем дворе или мастеря с ним вместе незамысловатые кормушки для фей птиц. Он поставил для мальчика качели и предложил сделать ему домик на дереве, когда Гарри подрастет. Петуния промолчала — пусть делает, что хочет, пока это не вредит ребенку. Гарри теперь носит смешные зелёные очки, застегивающиеся у него на затылке, послушно ест овсянку и варёную цветную капусту и безжалостно гоняет свою престарелую няньку-волшебницу, которую нашел Ремус и уговорил работать за маггловские деньги. Но её не пугают детские магические выбросы, так что Петунии хотя бы спокойно, что дом будет в порядке, и она не вернётся с работы на оставленное вместо дома пожарище, посреди которого будет сидеть маленькое очкастое чудовище и самозабвенно чесать десны о пластикового динозавра. Петуния в критериях своего порядка считает, что сломанное должно оставаться сломанным, мертвое — мертвым. Когда Ремус при ней собирает магией её нечаянно выскользнувшую из ладоней и разлетевшуюся чашку обратно — совершенно автоматически, даже не задумавшись, Петуния снова шарахает ее об пол. Ремус вздрагивает, оглядывается на Гарри, который катает машинки по ковру, сидя напротив телевизора, крутящего Скуби-Ду, надеясь, что мальчик не испугался, но Гарри ничего вокруг не замечает. Счастливый. — Знаете, Петуния, — Ремус лохматит свои перечно-соленые не по возрасту волосы, заставляя их лечь так неаккуратно красиво, слегка сползает по стулу, будто он следующий в очереди после чашки кандидат на звонкие ладони Петунии, — есть такое искусство, когда разбитую керамику склеивают обратно специальным позолоченным составом, отчего она приобретает уникальный узор, которого не будет больше ни у одного другого изделия. — И что? Это всё ещё клей с блёстками, — Петуния заметает осколки в совок, а его сует в мусорку. — И все в курсе, что она уже была разбита, какой в этом смысл. — В уникальности? — предполагает Ремус, нечаянно опрокидывая в свой зелёный чай половину сахарницы, но Петуния поворачивается лицом, у нее ещё до его прихода противень миндального печенья сгорел, ее светлые кудряшки лезут ей в нос, а челка завилась так криво неправильно прямо с утра, что теперь Петунию раздражает даже чье-нибудь слегка неправильное дыхание поблизости. Теперь придется пить чай таким, не получится магией его почистить. Скулы Ремусу сводит так, что уши немного глохнут. — Кому она сдалась, если все для чего изделие теперь годится, это любоваться. Никто не любуется шрамами или ранами, потому что вспоминать причиненную ими боль это не клей с блёстками на вазу намазывать, в этом нет ничего возвышенного, — Петуния выдергивает кружку у него из пальцев и выливает из нее в раковину. — Сделаю вам новый. — Спасибо, — Ремус запоздало моргает, всё ещё ощущая чайное тепло в опустевшей внезапно руке. И ореховый шлейф ее духов, приятно тепло ложащийся к коже. Гарри называет Петунию тетей Пити, а Ремуса дядей Рукусом — но, кажется, им впору махнуться прозвищами.

***

Иногда Ремус остаётся заночевать, и они с Петунией по ночам неловко сталкиваются то у туалета, то у фильтра для воды. И Петуния точно не пялится, как влюбленная идиотка — она старается смотреть преимущественно ему под ноги, пряча прозрачные до самого дна глаза. У него средние пальцы на ногах длиннее больших, забавно. Изредка она замечает, что вот он, напротив, очень внимательно смотрит ей в лицо, может, ищет в нем что-то, чего в Петунии нет, конечно, есть. Петунии казалось, что он курит — иногда от него пахнет то ли свеже нарванной травой, то ли душистым костром, но на улицу по ночам Ремус не ходит, у окна сидит в кресле большой комнаты или на кушетке в спальне Гарри, тоже подтащенной к окну. Рамы не открывает, Петуния бы услышала скрип этих застарелых оконных петель с другого конца города. Тени бессменно лежат у него под темными глазами, иногда становясь глубже, иногда чуть разглаживаясь — он не говорит, чем болен, но он точно болен, Петуния не слепая. Смотрит Ремус в окно, только если небо сегодня безоблачно и лунный серп улыбается ему с небосклона. Ремус оставил нечаянно книгу о зельях, и Петуния попыталась ее скормить бумагорезке на работе, но только сломала аппарат. Пролистала её, потом села читать внимательнее, Лили никогда своих книг при ней не оставляла, а Петуния ее вещи брезгливо не трогала. Для большинства зелий даже не нужна никакая палочковая магия, только заковыристые ингредиенты и много-много времени. Некоторые зелья нужно варить месяцы, некоторые недели, такое на остывающей плите не оставишь, как суп, пока отдыхаешь, ковыряя цветочные клумбы под окном — и где брать все эти паучьи глаза, тёртые копыта келпи, русалочью чешую, фейскую пыльцу, магглы же не видят магических существ. Она же маггл. Зачем он оставил эту дурацкую книгу здесь. В прошлую годовщину они с Гарри не пошли, но в эту Петуния соглашается — нужно быть хорошей сестрой. Продолжить играть бесполезную роль, когда играть ее больше не для кого. Гарри три годика и он весело катает грузовик по вычищенной от пыли и травы мраморной плите своего отца. Петуния очищает заросшие места руками, а Ремус помогает по мере сил — но, кажется, больше мешает, забери у волшебника палочку, и он будет себя вести, словно ему отрубило конечности начисто. Петуния выдирает всю сорную траву, успевшую увить камень, долго и тщательно, сосредоточенно, будто это ее садик под окном с розами всех цветов — чтобы не нужна была никакая магия на его смену. — Знаете, Петуния. — М? — Гарри такой хороший мальчик. Я его очень люблю, — говорит Ремус. Петуния выглядывает из-за плеча, не понимая к чему это, и Ремус вытирает лицо пыльным рукавом пиджака в клеточку, который она ему подарила на Рождество (вместо латанной-перелатанной мантии, чтобы он меньше привлекал внимания от больно любопытных соседей) — а нет, не вытирает. О, нет. У него вздрагивают плечи, и Петуния не знает, что делать, она никогда не умела утешать людей. Она даже Гарри никогда не утешает, ну, и что ты ревешь, ничего же страшного не случилось. Наверное, поэтому он научился радоваться всему подряд, лишь бы сурово сдвинутые брови тетки не видеть. — Вы скучаете? — наугад спрашивает Петуния. Гарри проползает мимо с булькающим бр-бр-бр, грузовик идёт по своим намеченным дорожкам, одному ему известным. Ремус кивает, трет недолго лицо и отнимает от него ладони. — Да, я, я скучаю, очень скучаю. Я думаю, было бы лучше умереть, чем смотреть на это, — он шмыгает носом, с кончика предательски капает, делает зрачками полукруг — тисовые деревья знают, кого он винит. — Что от нас осталось. Но я вынужден смотреть. Лучше бы я умер вместо них всех. Было бы легче, потому что ничего больше испытывать не нужно бы было. — Но там, после смерти, ничего нет, — Петуния рассеянно ведёт плечом — в ее мире, нормальном мире, смерть конечна. — Откуда вам знать, что там лучше, если там ничего нет. — По крайней мере в небытии нет боли, правильно? Скорби нет, нет вины. Ничего нет, — Ремус глубоко вдыхает, ловит пыхтящего Гарри, перенаправляя его в сторону, где он не уползет из их поля зрения. Петуния поджимает губы и не знает, что ответить, отворачивается посмотреть на плиту Лили, которую начищала последние минут двадцать — ей бы хватило и четырех. Сестра предсказуемо молчит. Вот, и что они втроём такое, какая-то недо-полу-семейка чудаков, которые ничем друг другу не подходят и еле друг друга выносят. Это все твоя вина, Лили. И нет, плакать Петуния по тебе не будет, она кусает сухие губы до крови и зажмуривается. Вернув Петунию и Гарри через порт-ключ домой и сделав дела, предназначенные ему ролью хорошего дяди — уложив Гарри спать, начитав ему в сорок пятый раз Питера Пэна, и починив уехавшую полку в ванной, Ремус, как обычно, собирается уходить — раз в месяц он надолго исчезает, а после возвращается такой разбитый и изнеможеный, и Петунии тогда больно на него смотреть, потому что она даже не знает, можно ли ему как-то помочь. Петуния мнется до последнего, пока он не оказывается уже у входной двери, одетый, обутый, собираясь терпеливо попрощаться. — Останься, пожалуйста. Ремус резко тормозит. Никогда она не говорила с ним в таком мягком тоне. — Нет, Петуния. Я должен уйти, — Ремус поворачивает нервно защелку замка, лязгают стекла. — Но я обязательно вернусь, даю слово. — Ты столько говорил о смерти, я боюсь, я не хочу, чтобы ты умер. — Прости, если я тебя напугал. Я был расстроен. Больше этого не повторится. Петуния перекрывает путь к отступлению, перекидывает замок в обратное положение. Ремус так близко, что хочется смущенно зажмуриться — и Петуния чувствует, как горит лицо. — Оставайся. Ты пахнешь аконитом и полынью, это ведь твое волчье зелье из книги, да? Я за тобой посмотрю, все будет хорошо. Луна сегодня полная, огромная, занимает собой, кажется, половину небосвода, а у ног Петунии сворачивается волк. Она не волшебница, она не может подпрыгнуть высоко-высоко, до звездных крючков, и снять с них луну, но может её присутствия будет достаточно? Ей его присутствия всегда достаточно. Петуния спускается на пол и ложится подле, ее волнует даже не тот факт, что он правда оказывается оборотнем, а то что у нее аллергия на все шерстяное, вот бы не начать бесконтрольно чихать. Петуния гладит его по широкой сонной морде, и думает, а можно ли его так поцеловать, это будет считаться? Какая же всё-таки дурацкая из них выходит семья.