Лунный характер

Но ты вошла – и дрожь любви, И смерть, и жизнь, и бешенство желанья Бегут по вспыхнувшей крови, И разрывается дыханье!

Денис Давыдов

Домой вернулись вдвоем, Полякова осталась в галерее, занятая беседой с коллегой по модному делу. Лукина отворила замок, шагнула в дом, в обволакивающее тепло безопасности. Она не успела отложить ключей, резким движением ее заставили развернуться, впились в губы. Ключи звонко ударили о кафель. Стремительно увлекаемая внутрь, она попятилась, пытаясь свободной рукой отыскать в воздухе опору. Безрезультатно. Уязвимо. Холодные губы контрастировали с горячим дыханием. Третьякова, улыбаясь, отпрянула. — Маша.. — в смятении выдохнула Лукина. Хотелось рассмеяться, до того растерянным и смущенным было ее лицо. Смеяться, однако, Мария не стала. Обняла. Оставила Лауре выбор — ответить или отстраниться, надеясь, что на самом-то деле, выбора у нее нет. Надежда оправдалась, руки Лауры скользнули под пальто Третьяковой, заставляя вздрогнуть от внезапного холодка, когда ткань платья коснулась тела. Говорить необходимости не было, слишком читаемы были ожидания и невысказанные просьбы. Спорили физически, играючи. Хочешь ближе? Прижму. Хочешь отстраниться? Прижму сильней. Женская гордыня, независимость, потребность не доминировать, но демонстрировать. Лукина позволяла себе, пусть дозировано и осознанно, но высвобождать тревогу, преобразовывать ее в требование. Тяжелое пальто осело на пол, заставило опомниться. Третьякова обернулась, поймав себя на мысли, что двери они так и не закрыли. Она хотела было отшагнуть, но Лаура, не разрывая объятий, развернула, закружила Марию вокруг себя, высвободив одну руку, чтобы захлопнуть входную дверь. Дверь ударила о косяк, лязгнул замок, символично запирая Лукину, которая вдруг оказалась между холодным металлом и Третьяковой. Демонстрация оборвалась не успев начаться. Мария глубоко вдохнула, наслаждаясь положением. Щурясь вглядывалась в глаза женщины, прекрасной, пойманной, загнанной в ловушку собственными действиями. Хотелось отдать ей всю себя, лишь бы не расстраивать этим неловким, очаровательным, забавным недоразумением. Она отдала все, что могла — свободу, контроль, волю и право. Расслабилась, откинулась назад, предоставила возможность поменяться местами, расплатиться. А плата была самой очевидной и необходимо правильной — целовать, прикасаться, запоминать. Они двигались не торопясь. Не из осторожности — из уважения к моменту, к тяжести каждой секунды, к праву друг на друга. Пальцы не скользили — они утверждали, будто вычерчивали все лишнее и мирское. Ткани больше не имели значения. Границы стирались, иссякало терпение, нарастало алчное, жадное, темное желание. Обе хотели знать. Откуда начинается дрожь, что заслуживает тихого стона, где прикоснется любовь? Они кружили, балансировали, дразнили, они были. Уставшими, раздраженными, терпеливыми, жестокими, прощающими. За дверью одной из комнат залаял Берли, напуганный неосторожным вскриком. Полурасстёгнутое платье прижатой к стене Третьяковой открыло плечи, шея точечно покраснела от следов помады, губ и легких укусов. Рубашка Лукиной, прежде аккуратно заправленная за пояс, была распахнута и помята, а пальцы Марии беспорядочно впивались в ее спину. Пытка поцелуями затягивалась и могла продлиться еще долго, если бы Третьякова ее не оборвала. Терпение иссякло. Руки вернулись к груди Лауры, в последний раз коснулись раздражающей ткани белья и, надавив на плечи, потянули вниз. Ниже. Ещё ниже. Лаура подчинилась. — Хотите поставить меня на колени, Мария Владимировна? — криво усмехнулась она, глядя снизу вверх уже без тени смущения. Вместо ответа Мария потянула подол собственного платья вверх, обнажая бёдра. Голубые глаза Лукиной вспыхнули — недоверчиво и восхищённо. Третьякова осторожно, почти благоговейно, сняла с неё очки. Другой рукой коснулась подбородка, многообещающе провела пальцами по губам, а затем запустила руку в аккуратно уложенные волосы своей бывшей учительницы и прижала её к себе. Лаура позволила ей. Сперва — горячим выдохом, потом — губами, наконец языком. Руки легли выше колен, пальцы сжались, заставляя Марию шире развести ноги. Третьякова откинула голову, слепо глядя в потолок. Мысль о том, что входную дверь в любой момент могут открыть, только сильнее распаляла. А потом мелькнула другая: перед ней на коленях стояла Лукина. Железная леди. Каланте. Женщина, которая у других вызывала тревогу и даже страх, — а в ней будила только жгучее, первобытное желание. Ноги задрожали. Дышать становилось всё сложнее. Она продолжала удерживать Лауру за волосы, хотя в этом уже не было необходимости. А когда рука Лукиной скользнула выше, когда она вошла — Третьякова схватила её обеими руками и прижала к себе, забыв обо всём. Забыв, что может сделать больно. Забыв, что стоять уже почти невозможно. Забыв, что нужно быть тише. «Ещё немного… прошу, только не останавливайся», — мысленно молила она, выгибаясь навстречу. Но этого было мало. Чертовски мало. — Три… — простонала Мария и, наплевав на всё, закинула ногу на плечо Лукиной, позволяя ей быть ещё ближе, ещё глубже, ещё настойчивее. Лукина послушалась. И этого оказалось достаточно. Третьякова вскрикнула, разжала пальцы. Ноги больше не держали. Она медленно сползла по стене и, едва переводя дыхание, наклонилась вперёд. Со всей нежностью, на которую была способна в эту минуту, поцеловала Лауру, не давая той отдышаться. Сквозь поцелуй Лукина улыбнулась — торжествующе и мягко — и только тогда вышла. Резко, поймав губами последний стон.