Лунный характер

Но ты вошла – и дрожь любви, И смерть, и жизнь, и бешенство желанья Бегут по вспыхнувшей крови, И разрывается дыханье!

Денис Давыдов

Домой вернулись вдвоем, Полякова осталась в галерее, занятая беседой с коллегой по модному делу. Лукина отворила замок, шагнула в дом, в обволакивающее тепло безопасности. Она не успела отложить ключей, резким движением ее заставили развернуться, впились в губы. Ключи звонко ударили о кафель. Стремительно увлекаемая внутрь, она попятилась, пытаясь свободной рукой отыскать в воздухе опору. Безрезультатно. Уязвимо. Холодные губы контрастировали с горячим дыханием. Третьякова, улыбаясь, отпрянула. — Маша.. - в смятении выдохнула Лукина. Хотелось рассмеяться, до того растерянным и смущенным было ее лицо. Смеяться, однако, Мария не стала. Обняла. Оставила Лауре выбор — ответить или отстраниться, надеясь, что на самом-то деле, выбора у нее не будет. Надежда оправдалась, руки Лауры скользнули под пальто, заставляя ткань платья прижаться к телу, вздрогнуть от внезапного холодка. Говорить необходимости не было, слишком читаемы были ожидания и невысказанные просьбы. Спорили физически, играючи. Хочешь ближе? Прижму. Хочешь отстраниться? Прижму сильней. Женская гордыня, независимость, потребность не доминировать, но демонстрировать. Лукина позволяла себе, пусть дозировано и осознанно, но высвобождать тревогу, преобразовывать ее в требование. Тяжелое пальто осело на пол, заставило опомниться. Третьякова обернулась, поймав себя на мысли, что двери они так и не закрыли. Она хотела было отшагнуть, но Лаура, не разрывая объятий, развернула, закружила Марию вокруг себя, высвободив одну руку, чтобы захлопнуть входную дверь. Дверь ударила о косяк, лязгнул замок, символично запирая Лукину между собою и Третьяковой. Демонстрация оборвалась не успев начаться. Мария глубоко вдохнула, наслаждаясь положением. Щурясь вглядывалась в глаза женщины, прекрасной, пойманной, загнанной в ловушку собственными действиями. Хотелось отдать ей всю себя, лишь бы не расстраивать этим неловким, очаровательным, забавным недоразумением. Она отдала все, что могла — свободу, контроль, волю и право. Расслабилась, откинулась назад, предоставила возможность расплатиться. А плата была самой очевидной и необходимо правильной — целовать, прикасаться, запоминать. Они двигались не торопясь. Не из осторожности — из уважения к моменту, к тяжести каждой секунды, к праву друг на друга. Пальцы не скользили — они утверждали, будто вычерчивали все лишнее и мирское. Ткани больше не имели значения. Границы стирались, иссякало терпение, нарастало алчное, жадное, темное желание. Обе хотели знать. Откуда начинается дрожь, что заслуживает тихого стона, где прикоснется любовь? Они кружили, балансировали, дразнили, они были. Уставшими, раздраженными, терпеливыми, жестокими, прощающими. За дверью одной из комнат залаял Берли, напуганный неосторожным вскриком. Полурасстёгнутое платье прижатой к стене Третьяковой открыло плечи, шея точечно покраснела от следов помады, губ и легких укусов. Рубашка Лукиной, прежде аккуратно заправленная за пояс, была распахнута и помята, а пальцы Марии беспорядочно впивались в спину женщины. Пытка поцелуями затягивалась и могла продлиться еще долго, если бы Третьякова ее не оборвала. Терпение иссякло. Руки вернулись к груди, в последний раз коснулись раздражающей, совершенно лишней ткани белья, поднялись к плечам и надавили. Ниже. Еще ниже. Лаура поддалась. — Хотите поставить меня на колени, Мария Владимировна? - криво улыбнулась она, уже без смущения глядя снизу вверх. Вместо ответа Мария потянула края платья вверх, обнажая бедра. Голубые глаза сверкнули недоверчиво и восхищенно. Третьякова осторожным, почти заботливым движением, сняла с Лукиной очки, другой рукой коснулась ее подбородка и многообещающе погладила, а потом запустила пальцы в уложенные волосы непосредственной начальницы и прижала к себе. Лаура подчинилась. Коснулась. Сперва выдохом, затем губами. Руки легли выше колена, пальцы сжались, заставили развести ноги шире. Третьякова откинула голову, слепо глядя в потолок. Мелькнувшая мысль, что входную дверь могут открыть в любой момент только сильнее распаляла. Потом мелькнула мысль, что перед ней на коленях железная леди, Лукина, Каланте, ее бывший учитель. Женщина, которая в других вызывала беспокойство, а иногда даже страх, в ней вызывала желание. Ноги задрожали, дышать становилось сложнее. Она продолжала удерживать Лауру за волосы, хотя в этом давно не было нужды. Но когда рука Лукины скользнула выше, когда недолго подразнив она вошла — Третьякова схватила ее за волосы обеими руками и прижала забыв обо всем. Забыв, что может сделать больно, забыв, что стоять уже чертовски, невыносимо трудно, забыв, что следует быть тише. «Еще немного, прошу, только не останавливайся», мысленно взмолилась она, безотчетно выгибаясь навстречу. Этого было чертовски мало. — Три.. - простонала она и, наплевав на все, закинула ногу на плечо Лауры, позволяя быть еще ближе, еще глубже, еще настойчивей. Лукина послушалась и этого было достаточно. Третьякова вскрикнула, отпустила. Не в силах больше держаться на ногах — медленно сползла по стене. Она с трудом наклонилась вперед и со всей доступной ей нежностью поцеловала Лауру, не давая ей отдышаться. Сквозь поцелуй Лукина улыбнулась и только теперь вышла. Резко, вырывая последний стон.