i cannot breathe

Они встречались раз в год. Двадцать пятое марта было особенным днем для каждого из них — днем, когда они наконец-то могли вдохнуть полной грудью. Это был их подарок друг другу, их подарок самим себе — самое ценное, что когда-либо существовало на этой бренной земле. День, когда они могли позволить себе быть собой. Когда они могли сбросить с себя тяжелую броню, весь тот багаж, который придавливал их к земле в любой другой из дней. Триста шестьдесят четыре дня пыток подходили к концу, только чтобы начаться снова через двадцать четыре часа. Что такое двадцать четыре часа? Всего лишь тысяча четыреста сорок минут. Восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд. Хёнджин хотел, чтобы каждая из них осталась навечно в его памяти. Он сидел в кофейне в паре кварталов от их старшей школы — места, где вся эта история началась. От их детства практически ничего не осталось: здание школы давно снесли, чтобы перестроить его; на месте парка, где они катались на качелях на переменках — Феликс невероятно любил качели — построили парковку для торгового центра. Лишь по какому-то счастливому стечению обстоятельств эта кофейня продолжала работать, несмотря ни на что. Или, может быть, это была жестокая насмешка судьбы — ей нравилось играть с двумя душами, слишком сильными для того, чтобы сдаться, но такими-такими слабыми в ее руках. Он бросил взгляд на часы — время подходило к трем десяти. Это значит, что через пять минут должен прийти Феликс. В три пятнадцать в старшей школе заканчивались их уроки и после этого они вместе шли в эту кофейню. Столики с тех пор уже переставили, поэтому того самого стола, за котором они сидели, тут уже не было. Вместо него Хёнджин сидел на одном из низких подоконников, на который положили тонкий матрас и с полдюжины подушек — место было достаточно уединенное и при этом уютное. У них не было номеров друг друга. У них не было друг друга за пределами двадцать пятого марта — ни связи, ни новостей. Они взаимно договорились не искать ничего про друг друга, потому что… потому что так было проще. Проще было играть свои роли каждый день, забывая о том, кто они на самом деле. Дверь в кофейню открылась. За стойкой зашевелилась бариста — молодая девушка с приветливой улыбкой. Хёнджину показалось, что именно она была здесь и год назад, но он мог ошибаться — в фирменной форме все выглядели примерно одинаково. Он посмотрел на вошедшего, и, как всегда, что-то в этот момент в его груди лопнуло. Феликс был таким же красивым, как и пятнадцать лет, когда они познакомились впервые — он перевелся из Австралии, и его посадили за одну парту с Хёнджином. Хотя сейчас он выглядел более похожим на себя десятилетней давности — тогда и зародилась их ежегодная традиция. Он совсем не походил на того Ли Феликса, которым он должен быть сейчас — одним из топ-менеджеров компании его отца, великолепным финансистом. Никаких строгих костюмов, дорогих наручных часов, лакированных ботинок. Растянутая худи с логотипом из школы и заплатками на локтях, вытянутые на коленях джинсы, поношенные кроссовки. Усыпанное веснушками лицо закрывает козырек кепки. Вошедший окинул взглядом помещение. Когда их взгляды встретились, Хёнджин ощутил, будто он тонет. Я не могу дышать. Мгновенное узнавание друг друга. Хёнджину показалось, что Феликс смотрит сразу в его душу — карие глаза наполнились теплом в тот же момент, как нашли его глаза. Хёнджин прикусил губу. Сильно. На языке ощутился металлический привкус. Он улыбался, но уголки его губ предательски дрожали. Черт. Ему будто за шиворот каждый раз выливают ведро холодной воды: он знает, что сейчас произойдет, но к этому никогда нельзя быть готовым. Феликс медленно подошел к нему. Кофейня едва ли была большой, но Хёнджин видел все будто в замедленной съемке — каждый шаг, каждое движение рук. Черт. Черт. Черт. — Привет, — сказал Феликс, садясь на стул напротив него. Хёнджин никогда, наверно, не привыкнет к тому, как глубоко и низко звучит его голос в реальности. В его голове с каждым днем, прошедшим с предыдущей встречи, терял яркость, вымываясь волнами памяти. — Привет, — ответил Хёнджин. Феликс протянул ладонь к его рукам, сцепленным на столе, с немым вопросом. Хёнджин кивнул. Мягкие подушечки пальцев коснулись его натруженных рук. Я не могу дышать. — Ты уже сделал заказ? — спросил Феликс. Первый час, может быть полтора, всегда были наполнены какой-то странной неловкостью. Они знали друг друга так давно, они знали о друг друге столько всего, что, казалось бы, стеснение для них неуместно. Но как хорошо ты можешь знать человека, которого видишь все лишь раз в год? — Нет. — Что ты будешь? — Американо. Это было не более чем формальностью; его заказ ни разу не изменился за десять лет. Но это было частью их встречи, частью особого ритуала. — Хорошо, подождешь меня минутку? — Феликс встал; ножки стула скрипнули по плитке. — Конечно, — я ждал целый год, что такое минута? Феликс вернулся с двумя картонными стаканчиками. Хёнджин бросил взгляд на его пальцы — безымянный палец свободен. Это тоже было частью их ритуала. Частью создания на один день мира, в котором ничего и никого, кроме них двоих, не существовало. — Как ты? — спросил Хёнджин, делая первый глоток. Горячая терпкая жидкость обожгла кончик языка. — Осторожнее, — мягко улыбнулся Феликс, видя, как он сморщился. — Сделаешь глоточек? Будет лучше, — он пододвинул по столу свой стакан. Хёндижн точно знал, что в нем был клубничный молочный коктейль. Он кивнул и сделал глоток. — Спасибо. — Я… хорошо? Как всегда, — оттенок грусти окрасил лицо Феликса. — В компании все хорошо. — Джина? — Хёнджин снял крышку с стаканчика, чтобы жидкость в нем остывала быстрее. — Тоже хорошо. Недавно у нее был концерт, — Феликс сделал глоток, втянув густую жидкость через трубочку. — В школе тоже все хорошо. Она такая молодец. Я так ей горжусь, Хёнджин. Глаза Феликса всегда сияли, когда он говорил о своей дочери. Хёнджин никогда не видел ее — даже на фотографиях, но… если она хотя бы в половину такая же красивая и одаренная, как Феликс, то она по определению должна быть потрясающей. — Это хорошо, я рад за тебя, — он облизнул губы. — Ты как? — Хорошо, — ложь. — Ты говорил про то, что хочешь организовать выставку. У тебя получилось? — Нет, — Хёнджин поджал губы, пытаясь не выдавать то, насколько на самом деле это его задевает. Пытаясь не показывать то, сколько слез было пролито из-за каждого отказа, из-за каждого колкого слова. — Но я думал поехать в Европу. В Париж, может быть. Или в Прагу — я слышал, что там очень красиво. Попытаю удачу там. Хёнджин любил рисовать с детства, но никто никогда не воспринимал это его увлечение всерьез. Даже он сам. Кроме Феликса. На одной из их ежегодных встреч — в то время Хёнджин работал в какой-то безымянной конторе и с девяти до пяти перекладывал бумажки — Феликс обмолвился о том, что он жалеет, что у него не осталось ни одного из рисунков Хёнджина. После того дня Хёнджин решил дать своему хобби второй шанс: он рисовал портреты на заказ, продавая их через социальные сети. Какое-то время он даже подрабатывал уличным художником на Итэвоне — несколько видео с ним успели разлететься, и после того, как он стал относительно популярным, он наконец-то смог уволиться и посвятить все свое время искусству. Но жил он сейчас как живое олицетворение поговорки о том, что творец должен голодать. — Покажешь мне их? Хёнджин непонимающе нахмурил брови. — Свои картины, — объяснил Феликс, делая неопределенный жест рукой. — Которые ты хотел выставлять. Покажешь мне их? Хёнджин прикусил губу, но кивнул. Он об этом точно пожалеет, но это все будет потом.

🕒🕑🕔

После часа в кофейне они решили погулять по округе. Они заглянули в ближайший парк, где, как Хёнджин знал, были качели. Старые, с облупившейся краской и протертым ботинками углублением под ним, в котором скорее всего образовывается маленькое Корейское море каждый раз, когда идет дождь. Было ли в тридцать с лишним лет странно качаться на качелях, заливаясь при этом смехом? Скорее всего. Волновало ли это кого-то из них? Нет. Сердце Хёнджина дрожало, когда Феликс вскрикивал, раскачиваясь все сильнее и сильнее. Сначала он помогал ему раскачаться рукой, но сейчас отступил назад — Феликс ритмично то подавался вперед, подгибая ноги, то распрямлял все тело, практически ложась на сидении качелей без спинки. Его голова каждый раз проносилась опасно близко к земле, но он крепко держал себя мышцами пресса. Они смеялись так, будто все еще были всего лишь старшеклассниками. Волосы Феликса растрепались, и, когда он наконец-то слез с качели и стоял, покачиваясь и пытаясь удержать равновесие, Хёнджин подошел к нему ближе и поправил ладонью выбившиеся пряди. Феликс уже давно не осветлялся до блондина — было не по статусу. Но привычку носить длинные волосы сохранил. Пользуясь этим, Хёнджин забрал часть его волос в полухвост, закрепляя их резинкой, стащенной с собственного запястья. У него тоже были достаточно длинные волосы; он давно взял за привычкой носить с собой запасные резинки. Феликс обнял его, пользуясь близостью Хёнджина. Его руки скользнули по бокам Хёнджина и остались лежать на его лопатках. Я не могу дышать. — Я скучал, — признался Феликс, но он знал об этом и без слов. Они всегда скучали друг по другу. Хёнджин улыбнулся, и в этой улыбке было столько всего разом, что Феликс без труда прочитал ответ на его губах. Он тоже скучал. Ладонью Хёнджин накрыл щёку Феликса. Большим пальцем он аккуратно провел по созвездиям веснушек. Каждый раз, смотря на небо, он представлял, что звезды на нем — это россыпь рыжих пятен на бледной коже. Хёнджин наклонился ниже и наконец-то накрыл своими губами губы Феликса. Каждый их поцелуй нес в себе так много всего: так много совместных моментов, так много памяти, воспоминаний, светлой ностальгии. Так много счастья и так много горечи. Так много неистраченной нежности, так много невысказанных слов, так много чувств. Их губы будто бы идеально подходили друг другу — мягкие губы Феликса, всегда покрытые легким слоем гигиенической помады, и обветренные губы Хёнджина, обкусанные им во время того, как он рисовал. С минуту они заново привыкали к теплу друг друга. Хёнджин сначала положил свои руки ему на плечи, потом ладони спустились ниже, и он обнял его, притягивая ближе к себе за лопатки. Между их телами не оставалось места даже для холодных ладоней весеннего ветра. Неловко, почти по-детски осторожно язык Хёнджина попросился внутрь рта Феликса, и тот тут же открыл губы немного шире, впуская его. Нежное сплетение их языков ощущалось еще слаще — и при этом как-то непередаваемо горче. Хёнджин уже давно перестал мечтать о том, чтобы чувствовать эти губы на своих каждое утро, но предательское сердце иногда все еще подначивало его. Они потерялись во времени — проведя год порознь, считая часы, минуты и секунды, сейчас они совершенно не волновались о том, сколько ценного времени они проведут в руках друг друга. Хёнджин аккуратно обхватил губами пухлую верхнюю губу Феликса, провел по ней языком. Потом нижнюю. Он чувствовал, как Феликс дрожит в его руках. Он чувствовал, как сам дрожит. И вовсе не от холода. Я не могу дышать. — Ты замерз? — спросил у него Феликс. Они оба знали, что нет. Хёнджин любил холод — Феликс из них двоих был куда более теплолюбивым. Они были как лед и пламя. Хёнджин рад бы был вечно таять под солнцем по имени Ли Феликс. Он кивнул. — Пойдем к тебе? — предложил Феликс. Это тоже было частью их традиции — они всегда шли именно домой к Хёнджину, потому что его часть жизнь осталась… практически нетронутой. Хёнджин не знал, где и как сейчас живет Феликс. Он ни разу не видел ни его постель, ни входную дверь. И, наверно, оно было к лучшему. Он снова кивнул.

🕒🕑🕔

— Чай на столе, — говорит Хёнджин, ставя две глубокие кружки. В каждую, наверно, можно было залить по пол-литра чая. На внутренней стороне они были покрыты таким темным чайно-коричневым налетом, что Феликс был вполне уверен — в них можно было заваривать чай и без заварки. — Жаль, что не ты, — пошутил Феликс, протягивая руки к чашке и обнимая ее ладонями. В доме Хёнджина всегда было прохладно — то ли из-за старых окон, то ли по личной прихоти хозяина. Феликса мало волновали такие детали. После секундной заминки они оба засмеялись. Напряжение как рукой сняло. — Я помню эту кружку, — Феликс поднял ее и сделал глоток. — Кажется, ты говорил, что привез ее откуда-то? Из Японии? Хёнджин кивнул. — Да, мы с Минхо тогда ездили в Японию, — объяснил он. — Он ездил на мастер-класс к какому-то знаменитому танцору. — Как у него дела? У Минхо, — Феликс откинулся на пластмассовую спинку стула. Даже в их детстве он не смотрелся так органично на фоне достаточно скромно обставленного жилища Хёнджина — тогда парню хотелось постоянно что-то доказать миру, и он постоянно стремился ввысь. Быстрее, выше, сильнее. С тех пор они оба успокоились, кто-то бы даже сказал обмельчали, но с возрастом они стали смотреть на все проще. Хёнджин улыбнулся своим мыслям, позволяя воспоминаниям на мгновение согреть его грудь. Или это был горячий чай? — Минхо хорошо, — просто ответил Хёнджин. Когда Феликс посмотрел на него, выгнув бровь, он вздохнул и продолжил: — Скоро будет открывать второй филиал школы. Хочет где-то ближе к центру помещение найти. «Никто не хочет ездить на танцы на окраину», — попытался он спародировать голос, и Феликс захихикал. Ли Минхо был его лучшим другом. Они прошли вместе огонь, воду и медные трубы — университет, расставание Хёнджина с Феликсом и выплату Минхо ипотеки за квартиру. Окончательно осев в столице (хоть и жил Минхо почти в пригороде, но это была своя недвижимость), он открыл балетную школу вместе со своей девушкой. Хёнджин шутил, что они даже жениться будут в балетных пачках — Минхо каждый раз за это пытался набить ему рот салфетками, но никогда не отрицал его слова. — Я рад за него, — Феликс смотрел в кружку, будто гадалка, пытающаяся по остаткам заварки разгадать свою судьбу. — Его упорная работа окупается. Помню, как он едва ли не с ног валился, танцуя с утра и до вечера. Когда-то Феликс тоже общался с Минхо, но, когда произошло то, что произошло, он выбрал другую сторону. Минхо не мог простить ему всю ту боль, которую пережил Хёнджин, но по его просьбе он никогда в открытую не выражал кипящую в нем ненависть. Да, его эмоции были понятны, его желание защищать друга было даже приятно, но слышать то, как Феликса склоняют и спрягают, было выше сил Хёнджина. Он всегда занимал и будет занимать особое место в его сердце — такое, которое никто другой не сможет занять. — Да. У него будто вообще костей нет, — тихо рассмеялся Хёнджин. — Я даже написал его как-то. — Покажешь? — Феликс прикусил губу, будто бы смущенно смотря на него из-под ресниц. — Конечно, мы же ради этого сюда и пришли. Они оба знали, что это не так. Но каждая такая маленькая ложь — это тоже часть их игры. Зайдя в гостевую спальню, в которую Хёнджин не удосужился даже купить кровать, они застыли отнюдь не рядом с портретом Минхо. Здесь стояли, висели и лежали десятки холстов; на одиноком столике (его Хёнджин сколотил сам) валялись несколько заляпанных палитр, которые художнику было как-то некогда отмыть. Творческий беспорядок — ни дать, ни взять. Феликс долго стоит около одного из полотен — достаточно большого, стоящего в углу комнаты, около окна. Хёнджин долго стоит за Феликсом, наблюдая за его реакцией. — Я никогда не видел ее, — он кивнул в сторону картины. — Джину. — Получилось удивительно похоже, — повернулся к нему Феликс, и Хёнджину на мгновение показалось, что он увидел в его глазах влажный блеск. Но Феликс тут же отвернулся обратно и принялся с особым тщанием разглядывать каждый мазок. — Я и ее плохо помню, но Джина же твоя дочь, — попытался объяснить Хёнджин. — Она должна быть похожа на тебя. Хёнджин подошел к нему ближе, ступая аккуратно, будто бы он боялся спугнуть дикое животное. — О да, мне всегда говорят, что она почти моя копия, — Феликс сглотнул, и Хёнджин видел, как дрожит его кадык. Но он улыбнулся. Не мог не улыбаться, говоря о своей дочери. Они стоят в тишине, пока Феликс рассматривает картину детальнее. Хёнджин рисовал фигуру девочки с одной из учениц в танцевальной школе Минхо — в основном он вел занятия для взрослых, но у него было зарезервировано несколько часов в неделю на детские группы. Время от времени Хёнджин сидел там во время классов — в углу, на коврике для растяжки, с планшетником на коленях и карандашом в руках. Было что-то очень… истинно прекрасное в отточенной красоте тел балерин. Что-то очень поэтичное в том, сколько боли стояло за этой картинкой. За каждым движением, выполненным с превосходной грацией. Возможно, Хёнджин слишком отчетливо видел свою душу в каждой из таких балерин. Сам он когда-то тоже танцевал, но уже давным-давно забросил это увлечение. Страсть Минхо к этому искусству оказалась сильнее и прошла проверку годами. Лицо же… Для того, чтобы нарисовать черты Феликса, ему не нужна была модель. Как и в случае с голосом, со временем он начинал забывать, как выглядит его лицо — и осознавать это всегда было болезненно больно. Но в этот раз это даже сыграло ему на руку — по своим воспоминаниям он смог написать лицо, похожее на Феликса, но им не являющееся. На картине девочка стояла около балетного станка и грациозно наклонялась назад, положив ладонь на перекладину. На ней была короткая, но воздушная юбка небесного цвета. Такого цвета были волосы Феликса когда-то давным давно, когда они сами еще были почти детьми. — Спасибо, — слова Феликса вырвали его из воспоминаний. — Ммм? — Хёнджин несколько раз моргнул, сосредотачиваясь на человеке рядом. — По закону жанра ты должен бы ее ненавидеть, — объяснил отец нарисованной девочки. — Из-за нее же… это все, — он сделал неопределенный жест рукой, обводя комнату, но Хёнджин понял, что он имеет в виду. Речь не о картинах. Речь о всей их чертовой жизни.

🕒🕑🕔

Хёнджин и Феликс познакомились в выпускном классе старшей школы, и между ними сразу проскочила искра. Было только вопросом времени, когда они перестанут отрицать ее наличие: все их общие друзья с первых недель начали шутить о том, что они ведут себя как парочка. Так и было — они везде и всегда были вместе, везде и всегда сохраняли физический контакт: обнимались, держались за руки, сидели так близко друг к другу, что их просили «найти комнату». Была всего лишь одна проблема — чертово общество, в котором они жили. Которое не приняло бы их пару как равноправную всем остальным. Но если на общественное мнение они могли не обращать внимание, то вот семья Феликса была другим случаем. Феликс был баснословно богат — в основном заслугами его отца, человека очень строгих и консервативных нравов. Первый год им удавалось прятаться. Они верили, что, поступив в университет, смогут говорить о своих отношениях открытее. Мечты, мечты. Хёнджин болезненно переносил то, что им надо было постоянно скрываться, и понимание того, что по-другому вряд ли когда-то будет, ни капельки не утешало. Он пытался верить в светлое будущее, но эти мысли держали его в постоянном напряжении: ему приходилось следить за собой, за каждым своим словом и жестом, чтобы никак не выдать себя. Он не хотел, чтобы у Феликса были проблемы. И вся эта история с горем пополам работала, пока в один день родители Феликса не приехали к нему в гости — в квартиру, которую они ему снимали, чтобы он мог жить ближе к университету. В ту ночь там оставался Хёнджин: они допоздна смотрели вместе фильмы, обнимаясь на диване. Не обошлось и без пары раундов секса, после которого они не считали нужным одеваться. Случился такой скандал, что Хёнджин иногда до сих пор, сидя в тишине, слышал, как кричал отец Феликса. Он знал, что не был буквально в этом виноват, но одно дело знать, другое — верить. То, что Феликс выбрал его вместо семьи, то, что из-за Хёнджина у него были проблемы, грызло его сердце изнутри, даже когда они были вместе. Даже когда они спали на одной кровати — он лежал на груди у Феликса, и маленький ручеек солоноватой жидкости оставлял на мягкой коже лужицу. Они справлялись. Они правда пытались. Но в какой-то момент они поссорились — Хёнджин уже даже не помнил причину ссоры. Это было так глупо и по-детски, так ребячески. Он ушел от Феликса, хлопнув дверью, и спустя столько времени даже не мог вспомнить, в чем была причина этого. Что стоило того, чтобы послать все, что у них было, к черту? Что стоило того, чтобы сломать все, что они так трепетно строили? Все пары ссорятся. Это нормально. Но Хёнджин, смотря на себя в ранние двадцать из ранних тридцати, точно мог сказать, что он был недоразвитым мудаком. Все было слишком ярко, слишком жестко. Из них выплеснулось все напряжение, скопившееся за бесчестные месяцы постоянного хождения по мукам. Они не общались три месяца, уйдя во все тяжкие. В том, как они справлялись с стрессом, была принципиальная разница между ними: Хёнджин уходил в себя, запирался сам с собой, выплескивая все на холст; Феликс уходил в людей, что однако не делало его менее одиноким в своей агонии. Это был первый раз, когда Хёнджин взял кисть в свои руки со времен средней школы, и он же будет последним на многие годы — пока он заново не воскресил эту страсть в себе после слов Феликса. Феликс же… Он топил горе в алкоголе. И вечеринка. Других людях — бессчетном множестве людей. Одна из черт университетской жизни в том, что вечеринки всегда в наличии — любого количества и качества. Феликс наряжался в лучшие брендовые вещи и кутил напропалую, надеясь залепить чем-то дыру, стремительно разраставшуюся в его груди. Одним утром Хёнджин проснулся от телефонного звонка. Все люди, кроме одного, обычно стояли у него не беззвучном режиме. Он физически не мог не ответить, когда звонил Феликс — это было выше его природы. — Я стану отцом, — без прелюдий выдал Феликс. Тогда Хёнджин впервые узнал, какого это — когда ты задыхаешься. Когда ты не знаешь, как дышать. — Как? — он смог выдавить это лишь спустя вечность. Или несколько минут. Или, может быть, несколько часов. — Случайно, — Хёнджин мог поклясться, что видел, как Феликс потупил взгляд. — Я… я не смогу просто бросить своего ребенка, понимаешь? Хёнджин знал, что это был конец. Окончательный конец всему блядскому миру. — Между нами все кончено? — Хёнджин решил отодрать пластырь сразу. — Мне очень жаль, — голос Феликса дрожал. Рука Хёнджина, держащая телефон, тоже. Внезапно в комнате стало слишком жарко и слишком холодно одновременно. Все померкло, став резко черно-белым — без его солнца вокруг не было красок. Феликс продолжал что-то говорить, но Хёнджин едва ли мог что-то слышать: медленно, очень медленно он опускал руку с телефоном себе на колено. Он чувствовал каждой своей клеточкой, как с одного из его век срывается большая соленая капля. Как она катится по его щеке, как стекает по носогубной складке и задевает край губ, как огибает их и, достигнув подбородка, падает на его колени. Он отчетливо чувствовал каждую следующую слезу, покинувшую его глаза. Следующие полгода он хотел бы вычеркнуть из своей жизни. Хёнджин перестал существовать для всего общества — кроме разве что Минхо, с которым они именно тогда стали близки, как братья. Он с горем пополам смог сдать половину предметов в университете, ради второй ему потом пришлось оставаться в университете на лишний семестр. В какой-то момент они съехались вместе: Минхо успел выпуститься из университета и перестал жить в общежитии, поэтому начал снимать квартиру. Хёнджин и так большую часть времени кантовался у него на диване — он продолжал платить свою половину аренды за ту квартиру, где они до этого жили с Феликсом, но появляться ему там не хотелось. Феликс, на удивление, свою долю тоже исправно платил, но Хёнджин ни разу его не увидел за те несколько раз, когда он приходил туда забрать вещи. Минхо всегда сопровождал его туда, потому что реакция Хёнджина на место, хранящее столько воспоминаний, могла быть совершенно непредсказуемой. Каждые выходные они смотрели кино. Хёнджину это здорово помогало отвлечься — думая о чужих проблемах, забываешь о своих. Никакой закономерности в жанрах не прослеживалось: они успели посмотреть «Грубую игру» Ким Кидука, пересмотреть «Олдбоя» (дважды); в один из вечеров их потянуло на что-то воодушевляющее и Хёнджин предложил «Перед рассветом» — после просмотра они сошлись на том, что такой фильм нужно смотреть раз в жизни, как бы подчеркивая этим сюжет. Они добрались даже до совсем бородатой классики — «Сумерек» и «Гарри Поттера». Во время просмотра серии фильмов о вампиров Минхо предложил пить каждый раз, когда они испытывали кринж. Стоило ли говорить, как быстро они напились в тот день? Но именно такие моменты вдыхали обратно жизнь в легкие Хёнджина (с другой стороны, он начал курить, так что это было как подорожник прикладывать с колотой ране). Они сидели в комнате у Хёнджина, завернувшись в один плед на двоих. Минхо не был самым тактильным человеком в мире, но они оба в разной степени испытывали тактильный голод. Между ними ничего никогда бы откровеннее объятий не случилось — они были друг другу как братья, но чувствовать тепло другого человека было приятно. Пропиликал дверной звонок; Хёнджин поморщился — он давно хотел поменять мелодию с этой адской трещетки на что-то более мелодичное, но никак руки не доходили. — Ты ничего не заказывал? — посмотрел на него Минхо, выпутываясь из пледа и ставя фильм на паузу. — Не-а, — покачал головой Хёнджин. — Соседи? — Сейчас посмотрю, — он вышел из комнаты. Шаг. Шаг. Шаг. Поворот ключа в замочной скважине. Еще один. Скрип двери. Тишина. — Убирайся отсюда! — голос Минхо громом раздался в коридоре их маленькой квартирки. — Минхо, подожди… Хёнджину показалось, что время остановилось. Я не могу дышать. Он не слышал этот голос столько, что, казалось, прошла целая вечность. — Ты корейский забыть успел? У-би-рай-ся, — процедил сквозь зубы Минхо. Послышались звуки ударов ладоней по двери и какой-то шорох. Хёнджин думал, что его сейчас парализует, но какая-то неведомая сила подняла его на ноги. В комнате было холодно, так холодно — или, может быть, он дрожал не из-за температуры? Он впился глазами в дверную ручку на мгновение. — Минхо, пожалуйста!.. — столько отчаяния. Его рука, накрывшая ее, чтобы надавить и открыть дверь, крупно дрожала. Кончики пальцев были красными, где-то еще виднелась кровь от содранной заусенки. Ногти неухоженные, с неровными краями — вернулась детская привычка их грызть. Он открыл дверь и вышел в коридор. Хёнджин падал, и падал, и падал вниз с обрыва, пока не разбился о ледяную поверхность огромного океана, тут же поглотившего в свою толщу его хрупкое тело. Легкие свело судорогой. Я не могу дышать. Никто никогда ему не говорил, что от взгляда чьих-то глаз может быть так больно. Феликс… он смотрел на него так, будто Хёнджин был последним глотком воды в огромной пустыне. Минхо и Феликс застыли на месте. Его сосед пытался вытолкать незваного гостя за дверь и весьма в этом преуспевал — по комплекции тот был ему совсем не ровня. — Джинни!.. — выдохнул Феликс, увидев Хёнджина. — Не смей меня так больше называть. Его голос был хриплым от постоянных слез; горло едва ли успевало восстанавливаться днем, пока рядом с ним был Минхо. Ночи он чаще всего проводил, уткнувшись в подушку лицом. Но интонация не выражала ничего. Хёнджин уже даже не знал, как у него хватает сил на слезы — ему давно казалось, что вместо него существует лишь пустая оболочка. Он похож на человека, когда рядом с ним есть человек. А так… пустышка. Оболочка. Силуэт, написанный акварелью — он сам себя своими слезами стирал с бумажного полотна жизни. — Хорошо… — Феликс сглотнул. — Но… пожалуйста, Хёнджин, мы можем поговорить? — Выметайся, я тебе сказал, — снова рыкнул Минхо, надавливая на дверь еще раз. — Минхо, — Хёнджин перевел взгляд на друга. — Я… — он на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами. — Дай нам пару минут, хорошо? — Ты уверен? — Минхо ошарашенно поднял брови. — Да, — ложь. — Я позову тебя если что. Друг с сомнением на него посмотрел, но отпустил дверь. Напоследок бросив на Феликса взгляд, полный желчи, он прошел мимо Хёнджина. — Я рядом, — одними губами сказал Минхо, повернувшись к нему и взяв Хёнджина за руку на мгновение. Поймав его взгляд и дождавшись неуверенного кивка, старший ушел в свой комнату, осторожно закрыв дверь. — Спасибо, — сказал Феликс и, замявшись на несколько секунд, все-таки вошел в квартиру. — Могу я.? — Хёнджин кивнул, и он закрыл за собой дверь. — Спасибо. Уже намного позже через череду слухов и домыслов Хёнджин узнал, что Феликс приходил к нему едва ли за неделю до собственной свадьбы. Это было тихое торжество, едва ли соответствующее его статусу. От наследника чеболя ожидали пышной свадьбы, но, как сказал Минхо, это было больше похоже на похороны в белом. Хёнджин намеренно избегал чтения интервью, но догадывался, что Феликс там с головой купался в лжи, навешивая репортерам лапшу о том, как они бесконечно любили друг друга с его теперь-уже-женой. — Что ты хочешь от меня, Феликс? — Хёнджин был не намерен приглашать его дальше порога. Это жилище должно было оставаться чистым от всего, связанного с Феликсом. Только так он бы чувствовал себя здесь в безопасности. Только так он бы со временем смог это все пережить. — Я надеялся, что… — он сглотнул. Его пальцы нервно теребили край белой рубашки. — Что, может быть, мы могли быть… друзьями? Взгляд, которым одарил его Хёнджин, был ледянее вод, в которых затонул Титаник. — Ты пришел поиздеваться надо мной? — Что? Нет, Хёнджин, я… — Ты был всей моей блядской жизнью, Феликс, — он чувствовал, как в горле стягивается тугой комок. — А потом ты все это сломал и теперь пришел, чтобы кинуть мне объедков со своего стола? Серьезно? В его голосе не было злости. В нем вообще ничего, кроме леденящего душу холода и безразличия, не было. Феликс не узнавал человека, которого, как ему казалось, он знал лучше, чем самого себя. — Я… я облажался, Хёнджин, я проебался так, что буду откупаться от этого всю свою жизнь! Но ребенок не виноват, что его отец мудак, — Феликс взъерошил волосы руками, и от его аккуратно уложенных прядей не осталось и следа. — Ты знаешь, почему я не могу бросить его. Ее. Не важно. — Ты не можешь всю свою жизнь оправдывать тем, что отцу было на тебя плевать, Феликс, — Хёнджин знал, куда бьет, но… он не испытывал от этого удовлетворения. — Пора вырасти. Он видел, как начала дрожать нижняя губа Феликса, как он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь сдержать накатившие эмоции. В его сознании призраком проскочило воспоминание, как он впервые успокаивал Феликса после панической атаки, до которой его довел отец. Они тогда еще учились в школе, и это получилось почти случайно, но с тех пор и до недавнего времени Хёнджин всегда старался быть с ним рядом. Сейчас они оказались по разные стороны баррикад. — Ты знаешь, что я бы предпочел не выбирать вообще. — Но ты сделал свой выбор. Достаточно жестко и в одностороннем порядке. — Я не смогу спокойно жить, заключив такую сделку с совестью. — Тогда нам не о чем говорить, Феликс. Они смотрели друг на друга: одна пара карих глаз в другие. Подсознание подкидывало Хёнджину тысячи воспоминания о том, как они смотрели друг на друга, и в их глазах любовь горела так ярко, так сильно, но он был готов сделать последний шаг и сгореть в ней. Сейчас они смотрели друг на друга и не узнавали тех, кем стали. — Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — Нет, — ложь. — Ты облегчил свою душу за мой счет. Возьми ответственность хотя бы за что-то. — Что ж, — Феликс вытер вспотевшие ладони о джинсы. — Это… справедливо. Хёнджин взялся за ручку входной двери и, глубоко вдохнув, надавил. Он открыл дверь, держась показательно на расстоянии от Феликса. Молча кивнул в сторону образовавшегося прохода. Феликс занес ногу над порогом, сделал шаг и остановился. Замер. Хёнджин видел, как в его голове борятся две силы, но он понятия не имел, о чем тот еще мог сомневаться. Молодой человек повернулся к нему, все еще стоя одной ногой в квартире, а другой — уже в коридоре. — Один день, — голос Феликса сорвался. — Всего один день, Хёнджин, пожалуйста. Хёнджин непонимающе на него посмотрел, выгнув бровь. Рука, которой он держался за ручку, соскользнула. Он сжал ее так сильно, что следы от его ногтей, наверно, будут видны еще несколько дней. Боль не отрезвляла. — Я не смогу подарить тебе вечность. Позволь мне быть рядом с тобой хотя бы один день в году. Я не могу дышать. — Я… — он глотнул. — Если не хочешь со мной говорить, я понимаю это. Я буду в той кофейне с желтой вывеской. Двадцать пятого марта. В три пятнадцать. Дверь за ним тихо закрылась. Стоит ли говорить, что Хёнджин пришел?

🕒🕑🕔

— Прости меня, — это тоже часть их ритуала. Хотя Хёнджин знал, что каждый раз Феликс просит прощения искренне. — Я уже давно тебя простил, — мое солнце. Но последние два слова никогда больше не сорвутся с его губ. Феликс не был его. Больше никогда не станет. — Я бы не смог ненавидеть невинного ребенка, — продолжил Хёнджин, пытаясь не смотреть на Феликса. Он разглядывал свои картины так, будто бы видел их впервые. Но правда была в том, что он никогда не мог не смотреть на Феликса. Он выглядел сейчас таким маленьким, сжавшимся до минимальных размеров, с опущенными плечами и головой, что сердце Хёнджина не выдержало. Он притянул мужчину за руку в свои объятия и пытался закрыть его собой от всего мира. — Я тебя не заслуживаю, — шептал Феликс ему в сгиб плеча. — Меня у тебя и нет. Они цеплялись друг за друга так крепко, будто от этого зависит их жизнь. Хёнджин и сам не заметил, как начал всхлипывать. Он изо всех сил пытался задавить рвущиеся наружу слезы, но он знал, что это не поможет. Не сегодня. Сегодня он был слишком голый для того, чтобы прятать свои чувства и эмоции. Это был единственный день, когда он мог хотя бы представить, что будет, если отпустить контроль хотя бы на секунду. После этого будет еще больнее. Но это был их способ выживать: они выкупали моменты друг с другом болью. Они бороздили жизни на свои кораблях, чтобы иметь возможность раз в год сойти на берег. Они были тихой гаванью друг для друга. — Пойдем к тебе? — тихо пробормотал Феликс, сжимая в кулаках материю футболки Хёнджина. Пытаясь его удержать. Пытаясь за него удержаться. — Ты уверен? — спросил его Хёнджин. — Я хочу тебя ближе, — просто ответил Феликс. Хёнджин кивнул. Я не могу дышать.

🕒🕑🕔

Когда-то они трахались. С животной страстью ебались, не брезгуя ничем — ни общественными туалетами, ни спальнями друзей на вечеринках, ни парками ночью. В той квартире, где им довелось пожить вместе всего несколько месяцев до начала конца, не осталось ни одной необтраханной поверхности. В какой-то момент Феликс купил целый набор смазок и раскидал их по всему дому, чтобы не надо было ходить далеко, если вдруг припрет вне спальни — в ванной, на кухне, в гостиной, в прихожей. Они могли часами пожирать друг друга, доводя до грани и скидывая в пропасти удовольствия. Между ними не существовало стыда или брезгливости — они перепробовали столько всего, что они были бы отправлены в ад только за толщину своего списка грехов; не понадобилось бы даже читать, вдаваясь в подробности. Сейчас они занимались любовью. Они никогда об этом не говорили. Где-то на задворках сознания Хёнджин понимал, насколько аморально они поступают — Феликс был женатым человеком. Но Хёнджин ни разу в жизни не видел его жену, он намеренно избегал любые упоминания этого в прессе — с тех пор, как Феликс стал уважаемым финансистом, о его жизни нет-нет да писали в газетах. Он не знал, как ее зовут, сколько ей лет, откуда она родом. Поэтому ему было очень просто представить, что ее не существует. Феликс никогда не надевал обручального кольца на их встречи — это было что-то вроде жестом уважения к Хёнджину. Он не хотел лишний раз мозолить ему глаза тем, из-за чего все сложилось… так, как сложилось. Хёнджин был этому очень рад. Если подумать, он даже не знал, как выглядит обручальное кольцо Феликса. Когда-то у них были парные кольца. В былые времена Хёнджин любил фантазировать о том, что, живи они в другом месте и в другое время, одно из пары черно-белых колец могло бы быть помолвочным, а второе — обручальным. В самых своих смелых мечтах он представлял, как Феликс бы сделал ему предложение руки и сердца — обязательно в какой-нибудь глупой ситуации. Например, во время одного из вечеров, когда они вместе смотрели кино. Или за ужином, когда им было слишком лениво что-то готовить и они ели рамен пластмассовыми вилками. Хёнджин всегда подтрунивал его за то, что богатенький мальчик спустился до того, чтобы питаться подножным кормом. Феликс лишь глупо улыбался и отшучивался. Он был очень привязан к тем кольцам. У него чуть сердечный приступ не случился, когда он однажды их потерял где-то дома. Их нашел Феликс — внутри стиральной машины. Он тогда с таким лицом победителя ворвался к ним в спальню, чтобы вернуть пропажу законному владельцу. Когда они расстались, однако, он вернул их Феликсу. Он бы не выдержал постоянно видеть, чувствовать, напоминание о том, чем они бы могли быть, но никогда не стали. С тех пор они не говорили про кольца, и Хёнджин был не уверен, что хочет знать их судьбу. Их парные кольца Феликс тоже больше не носил. Хёнджин успел к этому привыкнуть. В первый раз, когда он это заметил, в его сердце неприятно кольнуло — это было лицемерно, ведь от своих колец он вслух отказался. Феликс целовался так сладко. Он отдавал себя всего в поцелуе — Хёнджин чувствовал его обнаженные чувства в каждом прикосновении губ, в каждом столкновении их языков. Он отвечал ему тем же: их поцелуи были на вкус как дорогое красное вино, как сотни невысказанных слов. Они были на вкус как дом: теплый, но давно утраченный. Их общий потерянный рай. Феликс задрожал еще сильнее, когда Хёнджин снял с него футболку. Он стянул и свою — одной рукой через голову, вторая его рука ни на секунду не отпускала ладонь Феликса. Он утер тканью своей футболки слезы с его глаз. Мужчина одними губами сказал: «спасибо», и они вновь слились в поцелуе. На этот раз он имел привкус соли. Их слезы стекали по их лицам и смешивались в один коктейль с их слюной — коктейль острой боли и с трудом сдерживаемых чувств, пробирающего до дрожи страха и всеобъемлющей нежности. Хёнджин оторвался от губ Феликса — тот подался вперед, приподнимаясь над кроватью, чтобы сохранить поцелуй, но Хёнджин всего лишь немного сдвинулся в бок. Поцеловал край губ Феликса, кончик его носа. Он покрыл невесомыми поцелуями каждую веснушку на его щеках — он бы мог провести вечность, пересчитывая их вновь и вновь. Хёнджин вытер губами слезы, вновь появившиеся на глазах Феликса. Он поцеловал каждый из влажных висков, зарываясь ладонями в волосы мужчины. Они были вместе — вместе — лишь последние несколько встреч. До этого это казалось слишком неправильным, слишком грязным, между ними стояло слишком много всего, чтобы позволить себе утонуть в руках другого. Но они всегда гравитировали друг к другу — это было так же естественно, как притяжение Земли к Солнцу. В следующий после этого год Феликс принес справку, подтверждающую, что у него нет никаких заболеваний. Через год по немой договоренности они сделали это вместе. Хёнджин не знал, как он справляется с голосом своей совести на следующее утро — он слишком хорошо знал Феликса, чтобы даже допустить мысль о том, что внутри него ничего не ёкало из-за свершающегося акта измены — но это было тем крестом, который тот добровольно соглашался нести. Руки Феликса легли на его грудь; правая ладонь накрыла быстро бьющееся сердце. Ладони Хёнджина нежно сжимали кожу на боках Феликса — они уже оба давно не были такими же подтянутыми, как в свои двадцать, но для них это не имело никакого значения. Он провел ладонью про животу, по ложбинке между куда менее заметными, чем раньше, кубиками пресса. Спустился подушечками пальцев к краю штанов Феликса; провел по кромке пальца, исследуя снова ставшим будто незнакомым тело. Мужчина кивнул, отвечая на немой вопрос, и рука Хёнджина проскользнула за пояс его штанов. Ладони Феликса переместились на его плечи; он мягко сжимал их, будто больной кот, топчущийся на большом пушистом пледе. Это было такой избитой фразой — ее, наверно, тиражировали едва не чаще Священного писания, но каждый раз, оказываясь рядом с Феликсом, рядом с Феликсом, Хёнджин ощущал, как душа покидает его тело. Все физическое, бренное переставало иметь значение: он отвечал на поцелуи, желая поглотить тело, лежащее под ним; его руки ласкали это тело, доводя его до края и скидывая в бездну; они каждый раз заново исследовали друг друга, каждый сантиметр кожи, каждую морщинку, каждую родинку, каждую царапинку. Хёнджин едва сдержал громкий всхлип, когда увидел шрамы на коленках Феликса — он разбил их еще в детстве, почти тридцать лет назад, но это была одна из тех маленьких черт, что безусловно отражала человека. Таким был его Феликс, когда они еще были молоды — бесстрашным, не боящимся броситься в огонь ради тех, кто был ему дорог, неусидчивым; его Феликс никогда не сидел на месте, он всегда рвался наверх, к небесам. Хёнджин всегда смотрел на него так, будто Феликс развешивал звезды на небосводе. Это не поменялось. Поменялся ли Феликс? Когда Хёнджин прошелся губами по нежной коже на внутренней стороне бедра Феликса, и тот протяжно полувсхлипывал-полустонал, будто бы стыдливо закрывая рот предплечьем, он почувствовал, как его душа касается души Феликса. Когда Хёнджин приникнул губами к лобку с коротко подстриженными волосами, покрывая низ живота Феликса поцелуями, скользя губами по его коже, они встретились глазами — пара карих глаз, таких одинаковых и таких непохожих одновременно, и он почувствовал, будто его душа становится единым целым с душой Феликса. Когда Феликс сжал его плечи, впиваясь в них тупыми ногтями, а Хёнджин обнял его так крепко-крепко, что им обоим стало тяжело дышать, когда они оба содрогнулись от судорог накатившей эйфории, он почувствовал, будто его душа — их душа — падает, и падает, и падает, и разбивается на осколки, на миллионы блестящих стеклянных кусочков, разлетающихся по самым отдаленным уголкам Вселенной.

🕒🕑🕔

Хёнджин стоял на балконе. Он курил сигареты одну за другой — его полупустая пачка закончилась, и, сжав ее в кулаке, он выкинул ее в маленькое мусорное ведерко, стоящее на узком подоконнике. Эту квартиру ему подарил Феликс в одну из их первых ежегодных встреч. Хёнджин обмолвился о том, что ему надо будет съезжать с той каморки, которую он тогда снимал с друзьями, и спустя несколько дней после двадцать пятого марта к нему пришел курьер с небольшой коробкой, в которой было два конверта и ключи от квартиры. В одном из конвертов, большом, был акт дарения недвижимости. Хёнджину оставалось только подписать бумаги. Во втором — письмо. Всего две строчки. Я знаю, что это не по правилам. Но это наименьшее, что я могу для тебя сделать. Ф. Внизу аккуратным почерком, который он бы узнал где угодно, был написан адрес. Хёнджин даже не смог никак оспорить решение Феликса сделать ему такой дорогой подарок — баснословно дорогой, учитывая то, что, хоть квартира и была вторичкой в достаточно старом доме, но это был почти центр Сеула. Он никогда не интересовался, сколько на самом стоят его шестьдесят квадратов. Феликс никогда не говорил об этом после. Хёнджин молча его поддерживал. Хёнджин поджигал последнюю табачную трубочку, когда дверь на балкон открылась. Он не оборачивался — ему не нужно было смотреть, чтобы знать, кто это. Феликс подошел к нему и встал рядом, симметрично облокотившись на подоконник. За окном не было видно звезд; но огоньки в окнах миллионов домов достаточно реалистично — на вкус Хёнджина — их заменяли. — Можно? — он кивнул в сторону Хёнджина, взглядом показав на сигарету. — Это последняя, — ответил курящий. — Ты обычно не куришь. За год многое могло поменяться. — Обычно — нет, — грустно улыбнулся Феликс и наклонился к нему. Хёнджин понял без слов: поднес руку с сигаретой к лицу мужчины и дал ему затянуться. Феликс подержал дым в легких несколько секунд и медленно выдохнул в приоткрытое окно. — Что-то изменилось? — осторожно спросил Хёнджин. Слишком много вопросов про… их жизни — это могло порвать их пузырь уединения. Он эгоистично этого не хотел. — Да нет, — Феликс тряхнул головой и провел пальцами по волосам, приглаживая их. — Все так же не курю, но посмотрел на тебя и захотелось. Хёнджин усмехнулся. — Испортишь из-за меня себе легкие. — Куда уж мне. — Ну да, с одного раза тебе ничего не будет. Это мне уже все бабушки нашего подъезда обещают смерть до сорока, — Хёнджин затянулся. — В клуб двадцати семи мне все равно уже не попасть. — Ты даже не музыкант, — Феликс встал боком к подоконнику и оперся локтем на него, кулаком руки он подпер подбородок. — Художник, музыкант — одно дело. Выкладываешь свою душу всем на обозрение, а никто этого даже не замечает. — Душевный эксгибиоционизм? — поднял бровь Феликс. — Что-то вроде того, — рассмеялся Хёнджин.

🕒🕑🕔

— Мы с тобой когда-нибудь будем счастливы? Они снова лежали вдвоем в постели Хёнджина. Раз от раза ночь была временем, когда они больше всего говорили — они оба никогда не могли заснуть до самого утра, пока истощение не забирало их в царство Морфея. Ночи… они всегда ранимые. Ночью души скидывают с себя доспехи. Без яркого солнечного света все выглядит совсем иначе: куда проще открыться, признаться в чем-то таком, о чем бы ты даже не заикнулся днем. Ночь — это поистине волшебное время. — А ты несчастен? — Хёнджин ответил вопросом на вопрос. На несколько минут воцарилась тишина. Они почти физически чувствовали мысли друг друга — он знал, что в голове Феликса сейчас целый рой. Жужжащий, опасный, не подчиняющийся никаким правилам. — Я не знаю, Джинни. Я не могу дышать. Никто, кроме Феликса, его так не звал. Каждый раз это было ударом под дых. — Иногда мне кажется, что нет, — продолжал Феликс. — Но чаще всего — да. Их руки были переплетены, они касались друг друга плечами, но оба смотрели в потолок спальни Хёнджина так пристально, будто там были скрыта отгадка к вопросу о смысле жизни. — А ты? — И я не знаю, Ликс. Хёнджин сглотнул стоящий в горле комок слез. — В какой момент все пошло не так? — спросил Феликс, и Хёнджин не знал, стоит ли ему отвечать на этот вопрос. Задал ли вообще он этот вопрос ему, или это был вопрос к Вселенной, Богу, Судьбе — кто бы там не решал, что будет происходить с людьми. — Я не знаю, Ликс, я не знаю, — Хёнджин почувствовал, как Феликс крепче сжал его ладонь. Его плечо мелко затряслось. — Может быть, нам просто было не суждено быть вместе. Когда-нибудь в них просто закончатся слезы. — Я… — переборов всхлип, начал Феликс, но Хёнджин развернулся к нему и прижал его содрогающееся тело к себе. — Не надо, Ликс. Не надо, — он обхватил его руками как самое ценное, что было у него в жизни. — Так будет еще больнее, понимаешь? Феликс кивнул. Они заснули в объятиях друг друга, когда первый солнечный луч прокрался сквозь небрежно задернутые шторы.

🕒🕑🕔

Хёнджин знал, к чему все идет. Они снова сидели в той же кофейне: Феликс заказал им обоим завтрак — напротив него стояла миска с салатом и пирожное брауни на белом блюдце, напротив Хёнджина — двойная порция панкейков с клубничным джемом. Две кружки с чаем друг напротив друга и пузатый прозрачный чайник с заваркой. Хёнджин никогда в жизни так тщательно не жевал пищу. Он знал, что перед неизбежной смертью не надышаться, но как сладка была каждая минута, проведенная здесь: когда они вот так вот сидят друг напротив друг друга, миниатюрная левая ладонь Феликса лежит на его ладони. Вокруг них шумел начинающий просыпаться город, люди сновали туда-сюда мимо их столика, но они будто бы находились в каком-то отдельном пузыре. Вдвоем. Вместе. Они пили чай без слов, наслаждаясь одеялом тишины, накрывшим их с головой. Каждый глоток ощущался как очередной шаг на ступень эшафота. Раз. Два. Три. Феликс с утра выглядел таким домашним — они не стали тратить время на то, чтобы приводить себя в порядок. Макияж и укладки — это все было важно для людей вокруг, но не для них. Они все равно видели не лица, а обнаженные души друг друга. Четыре. Пять. Шесть. Его глаза совсем немного припухли — это было даже как-то не честно. Хёнджин выглядел так, будто ему вчера в оба глаза кто-то кулаком заехал, только ободы вокруг глаз были не синюшно-фиолетовые, а ярко красные. Припухшие глаза страшно сушило и было больно смотреть на свет. Семь. Восемь. Хёнджин видел, как мелко трясутся руки мужчины, сидящего напротив него, когда он резал ножом большие кусочки курицы из салата. Сам он ел панкейки руками, наплевав на все правила приличия. Но глупо было отрицать, что его тоже пришибало дрожью каждый раз, когда он думал о том, что ему сейчас предстоит сделать. Девять. Десять. Дно кружки. Он попытался вздохнуть, но легкие свело спазмом. Я не могу дышать. Он поставил белый фарфор обратно на блюдце. Посмотрел наверх. Встретился взглядом с Феликсом. Они смотрели друг на друга как дьявол на ангела, как судья на виновного. Как давние друзья, как любовники, как друзья, как незнакомцы. Феликс тоже знал, что последует дальше. Это было частью одной большой игры под названием жизнь. — До встречи, Феликс. Я не могу дышать. Хёнджин чувствовал, как он падает в пропасть. — До скорого, Хёнджин. Я не могу дышать. Хёнджин чувствовал, как разбился на миллионы кусочков. Я не могу дышать. В этот раз был его черед уходить первым. Я не могу дышать. Он сделал несколько шагов к выходу. Его ноги дрожали. Хёнджин обернулся. Феликс смотрел на свои побелевшие руки, сжимающие чашку. Очередной день подошел к концу. Он открыл дверь; теперь прежде приветливый перелив колокольчиков казался устрашающим, почти замогильным. Хёнджин вышел из кофейни. Я не могу дышать.