Два раза

— Скажи, — обратился к другу пятнадцатилетний Дима, — ты уверен, что ей понравится? — Разумеется! Какие могут быть сомнения? — отвечает Илья, помогая другу разрисовывать забор. — Я бы не был так уверен. Всё-таки, порча имущества и прочая заморочка… — Зато романтика, Диман! — воодушевлённо говорит второй юноша, дописывая слово. — Романтика, — вдохнув полной грудью свежий сентябрьский воздух и улыбнувшись, повторил Дмитрий. На железном заборе, огораживающем особняк, появились строчки из стихов, ведавшие тому, кто их прочитает о безмерной любви. А адресованы они девушке с азиатской, скорее вьетнамской внешностью, учащейся в параллельном классе школы нашего главного героя — Дмитрия Мозжухина. — Какого чёрта, сын? — отчитывает мальчишку отец, потирая кончиками пальцев небритый подбородок, — ты хоть представляешь, сколько стоит этот дурацкий забор? — Представляю, — опустив глаза в пол, отвечает сын. — Ты представлял это тогда, когда рисовал на нём? — Да. — Тогда почему всё равно испортил? — мужчина бьёт кулаком по столу и хмурится. — Это всё ради… ради… — Ради чего? — Ради кого, — поправил юнец, поднимая карие глаза на папу, — ради Софы. — Опять Софа! Так ты ей забор-то и испортил! Написал бы… на листочке. А… — протянул он, — понимаю, романтика, все дела. Но ведь в пределах разумного! — в ответ отцу была тишина. — Чтобы это было в последний раз. — Ага, — тихо шепчет Дима, а затем свободный выходит из дома к переминающемуся с ноги на ногу Илье. — Ну что, сильно попало? — Как видишь — нет. Пойдём, что ли, посмотрим на наше творение, пока его не убрали? — Отличная идея. Я тут подумал: в следующий раз нужно покупать смывающуюся краску, — парни переглянулись и оба начали хохотать, ускоряя шаг. Их тени отражались на асфальте из-за садящегося за горизонт осеннего солнца. — Дима! — слышит юноша, шагая по коридору школы и оборачивается. К нему бежит его возлюбленная. — А? — спрашивает он, затаив дыхание. Наверное, сейчас будет его отчитывать. Но нет. Соня улыбается, её губы трясутся, а глаза начинают блестеть, она кидается парнишке в объятия и, кажется, Дима чувствует, как его шею намочила слеза. Он медленно кладёт руки ей на спину и начинает осторожно гладить. — Дима… это же ты… это же твои стихи? — Мои, — отвечает еле слышно. Кажется, проходящие мимо ученики их не замечают. Лишь некоторые одобрительно кивали и улыбались. Ну и славно. Так даже лучше. — Дурак, — шутливо говорит девушка и легонько бьёт его по плечу, — мог и на листочке написать. — Мой отец точно также сказал. — Но… но это было романтично. Спасибо! — Софа отлипает от него, вытирает слёзы, хмурит брови, кивает ему и уходит прочь. Зато появляется Илья. Насвистывает себе под нос какую-то песенку и двигает кистями рук, будто у него в пальцах барабанные палочки. Видимо, утром занимался и теперь повторяет выученное. — Я вижу, наша с тобой проказа на заборе не прошла даром? — весело спрашивает он. — Не прошла даром, — соглашается брюнет, — Кажется, взаимность есть. — Это надо отпраздновать тархуном, — смеётся Герасименко, теребя ухо. Он говорил, что хочет проколоть мочку и повесить серёжку в виде чёрного кольца, но его родители категорически против, так что Илюша ждёт своего совершеннолетия, когда сможет принимать решения самостоятельно. — Рано ещё праздновать. Будем веселиться, когда я смогу напрямую ей сказать… — О своих чувствах, бла-бла-бла, я помню. Но тогда мы будем праздновать кое-чем другим! — Илья подмигивает и хлопает в ладоши. — У тебя такие строгие родители, а ты ещё и умудряешься о таком шутить, — Дима одарил друга скептическим взглядом. — Да ладно тебе, они же не узнают.