Sworn friends

Рыжеволосый глаза свои растеренно прикрывает, потому что не знает, запутался совершенно. Чувства изнутри сжимают, дышать тяжелее с каждым разом становится, стоит только на лицо, макушку темную посмотреть, глаза карие, в которых утопает до безумия, дышать не может. Океан к себе зовёт, будто бы русал настоящий, в то время как Накахара моряк настоящий, который дышать не может, реагировать совершенно, потому что песнь сжирает, забирает постепенно, не давая наружу вынырнуть, воздуха глоток вдохнуть, под водную гладь окончательно погружаясь, сознание теряя. Хочет, хочет в этой синеве вместе с Осаму закружить, будто в танце настоящем, танго, которое слишком хорошо чувства изнутри описывает, вулкан, который извергается, каждый раз выплеснуть готов, стоит только прикосновение чужое ощутить, пока на коже ожог явно остаётся, который в самое сердце идёт, берет глубоко, надолго, что помнить будет, потому что забывать не хочет, не пытается даже. Каждый грёбаный раз мурашками кожа собственная белоснежная, будто хрусталь покрывается, знает что сломаться может, что каждый раз трещины появляются, стоит ближе подойти, хотя бы что-то ощутить. Каждый раз вопросы задавал как именно не чувствовать ничего, как избежать тех бабочек внутри, улыбку глупую, что на лицо самостоятельно просится, будто бесы на плечах сидят, свои правила говоря, команды, от которых отказаться никак не может, не поддается, полную волю давая. Ладонями хочется собственное тело обнять, утешить хотя бы как-то, только бы судорожные вздохи убрать, которые прекращаться явно не собираются, явно нравится тело слабое даже без этого мучить, умолять, только бы снова Дазая рядом ощутить, чем раздражается, потому что тело требует, а тот запретить не в силах, не в его компетенции. — Чиби, ты почему такой раздраженный? — Вновь голос знакомый слышит, который дверь в общую комнату открывает, который даже тут настегает. Послать хочется, убить, лишь бы не слышать, лишь бы не видеть. В ушах раздаваться все начинает, а тело ноет, прикосновения желает. Терпеть с каждой миллисекундой все тяжелее становится, невыносимо, что кожу готов раздирать, на куски себя рвать, только бы прикоснулись, только бы на вкус попробовали. — Осаму, не начинай, пожалуйста, — Голос хрипит, ломается под напором, и чего только стоит голову поднять, глазами голубыми на лицо посмотреть, которое выгибается, брови к переносице сводя, вперёд постепенно идти начиная. Любопытная скотина, но руки вперёд тянутся мысленно, и снова в пройгрыше, снова ничего сделать не сможет, — Дазай, я тебя умоляю — — Но Чуя, я правда хочу узнать что с тобой, — Присаживается рядом, когда у рыжеволосого мир изнутри наизнанку переворачивается полностью, а в глазах голубых мольба слышится самая настоящая, желанная, о которой говорить даже не хочет, потому что темноволосый знает. Знает как все десять пальцев на обоих руках, и это бесит, бесит до невозможности, что загрызть хочется, в губы чужие впиливаясь, рот чужой вылизывая, вздоха сладкого сделать не давая. Лёгкие сжимает, разрывать начинает, с мыслями собираясь, макушку маленькую приподнимая, кажется несколько раз в голове вопрос собственный задавая, думая правильно ли поступит, правильно сделает. — Чуя. — Закрой свой рот, — И предает, предает принципы собственные, когда через себя огромные шаги делает, будто бы через пропасть переступать начинает, резко в губы чужие впиливаясь, на вкус наконец пробуя. Бесы изнутри играть, выть начинают, потому что вулкан извергается наконец, наконец эмоции вперёд выходят, не назад, заставляя снова в себе подавить, как делал постоянно, почти всегда. Всегда на приоткрытые половинки смотрел, на вкус попробовать, каждый Чертов раз сглатывая постепенно, сдержать себя в руках стараясь, паралельно кулаки сжимая, ничему вырваться наружу не давая. Языком ведёт резко, резво до безумия, про себя каждый момент отмечая, в памяти надолго запирая, никому проникнуть не давая, потому что сокровенное, что под замком теперь держать будет, никому не даст посмотреть. Нижнюю губу кусает, словно животное ненасытное, лев самый настоящий, в то время как Осаму усмиритель, ведь только ему к клетке подойти можно, руку через решетки металлические просунуть, по загривку проводя, успокаивая, прямо как сейчас, когда ладони на своей талии ощущает, которые сжимают, к себе лишь ближе пододвигают. Лёгкие сжимаются до безумия, кричать начиная насколько хочет воздуха нового получить, но не позволяют, насытиться никак не может, но заставляет, снова слишком большую силу воли прикладывая, последний раз шершавым языком по нижней губе напротив скользя, в глазах томных окончательно утонуть себе позволяя, дно под ногами ощутить, которое принимает, упирается насильно, говоря что не встанет, не выплывет никогда.