Дешёвые драмы

      Ночь тихая, спокойная. Город спит и не планирует просыпаться, мосты разведены. На кухне тихо копошится Гоголь, решив, что нужно что-то приготовить для Фёдора, потому что сейчас он вряд ли сможет что-то съесть из того, что лежит в холодильнике. Сейчас нужен горячий бульон, пюре и чай с лимоном или вареньем. Яновского бабушка всегда так лечила, что бы с мальцом не случалось. Главное, что это работало и должно сработать на Фёдоре, что только-только проснулся.       Взгляд плутает по комнате, не в силах зацепиться за что-то конкретное, голова так и кружится, ужасно болит, словно на неё прямо сейчас давят бетонные плиты, как снаружи, так и изнутри. Вздохнуть без боли почти невозможно, как и спокойно дышать. Любое движение едва ли не заставляет Достоевского скулить. Невозможно.       Достоевский опирается на кровать, приподнимается и хрипит, хватаясь за горло. Слишком много он сейчас чувствует, рук не хватит на то, чтобы схватиться за каждое больное место, чтобы разодрать кожу и коснуться оголённых нервов, вырвать их и забыть об этих ощущениях.       Ноги подкашиваются и Фёдор падает на колени, держась руками за голову. Сейчас эта тощая и сгорбленная фигура выглядит страшно. Так хочется вздохнуть, но горло безбожно режет и при любой попытке будто разрывается, заставляя зайтись в хриплом и болезненном кашле, что делает только хуже. Это ужасно. Ужасно чувствовать себя беспомощным в такой момент. Нет никаких сил встать, справиться с головокружением и дойти до кухни или, хотя бы, обратно сесть на диван. Он обречён провести остаток ночи на полу.       — Ой-ой-ой, Феденька! — Яновский влетает в комнату, бросается в ту же секунду на пол. — Тише, тише, давай помогу? — Достоевский совсем не слышал чужих поспешных шагов за своим кашлем и хрипом. Кажется, он и вовсе забыл о том, что в квартире не один. Фёдор судорожно кивает головой, унимая очередной порыв закашлять.       — Аккуратно… — Коля держит его под руками, прикладывает силы, чтобы приподняться вместе с Фёдором. Страшно от осознания того, как сильно и крепко держатся за него извечно ледяные руки, как цепляются и дрожат, заставляя дрожать всё тело.       — Вот так. Пошли. — Коля аккуратно ведёт Фёдора к постели, наступает в нужном направлении, заставляя парня сделать несколько шагов назад перед тем, так присесть на кровать, склонив тяжёлую голову. Чужих рук Достоевский не выпускает, держит чужие предплечья, впиваясь в них ногтями. Да, ему сейчас чертовски херово, страшно, но присутствие рядом своего друга успокаивает и словно притупляет чувство боли, дайте только держать чужие ладони в своих ледяных и дрожащих.       — Федь, что болит? — Коля держит чужие ладони, присаживаясь перед Достоевским на корточки, стараясь заглянуть в чужое лицо, которое закрывали чёрные пряди чужих волос.       — Голова и… — выдавливает из себя Фёдор, вновь кашляя, промямлив ещё что-то очень неразборчивое. Кажется, это было «горло».       — Ложись, ложись. Сейчас чай тебе заварю, как ты любишь, лимончика бахну и будешь у нас как новенький. Ты только подожди немного. — «весело» щебечет Яновский, помогая Фёдору лечь и укрыться одеялом, что сейчас никак не помогает. — Я сейчас.       Гоголь залетает на кухню, тут же кидаясь к шкафчику с посудой. Кружка ставится на стол, заливается кипятком и разбавляется водой. Заварка, лимон и Гоголь неспешно идёт в сторону комнаты, поднимая взгляд на Достоевского       — Коль… — Фёдор едва шепчет, смотрит в темноте на Колю, а глаза поблёскивают.       — Федь, ну ты чего? — Гоголь присаживается, оставляя кружку на тумбочке и не смея отвести своего взгляда. Не показалось? Он плачет? Нет, точно нет, просто он ужасно изнурён, устал это чувствовать и Николай понимает, только что сделать он не знает.       — Всё болит…       — Давай сядем, м? — Яновский внимательно следит за тем, как Фёдор на кровати приподнимается, шипит, жмурится, кусая губы. Это больно. Гоголь готов забрать эту боль, лишь бы Фёдор вздохнул спокойно, расслабился и был свободен от этих оков, что синяками расцветают на его шее. «Отдай мне их, не мучайся.» — Яновский придерживает парня за плечи и даёт в руки кружку, внимательно за всем наблюдая.       — Пей, не спеши. Сейчас ещё температуру тебе измерим, а повязка… Поменяем утром, ладно? — Фёдор кивает, держит ледяными руками горячую кружку, пьёт, стараясь не жмурится из последних сил из-за того, насколько больно сейчас глотать.       Гоголь тянется за градусником и удобнее присаживается на краю дивана. Градусник передают Фёдору, а разноцветные глаза не смеют отвести взгляда от всех действий, что выполняет сейчас Фёдор, жмурясь. Хочется что-то сделать, чтобы Достоевский не думал о той боли, что переносит. А что он может?       — Федь, хочешь, я тебе почитаю? — Достоевский любит читать и Гоголь это знает, потому и предлагает. Быть может, если он будет читать какую-то книжку, то Федя отвлечётся и уснёт? Ему ведь сейчас так нужен этот покой, а боль, увы, совсем не даёт расслабиться.       — Или спеть тебе что-нибудь? Колыбельную какую? — Коля слабо улыбается, видя, как глаза Достоевского открываются, смотрят на него, размышляя. Он даже не удивляется такому предложению, можно даже сказать, что он в какой-то мере ожидал чего-то подобного, поэтому тихо соглашается, оставляя недопитый чай и укладываясь обратно на диван.       — Спой. — и если бы Достоевский мог, то он точно позволил бы себе улыбку. В такие моменты, когда кроме боли ты почти ничего не чувствуешь приятна эта нотка тепла, зарождающая в груди от чужой заботы. Подобные чувства чужды Фёдору, но, быть может от того, что доселе он их не испытывал? Достоевский сейчас не готов отвечать на подобные философские вопросы. Сейчас он готов лишь слушать убаюкивающий голос Николая, что в раздумьях сейчас смотрит на него, явно выбирая песню, которую можно исполнить.       — Белую ночь, сирень и листву ветер качает то робкий, то смелый. — тихий, мелодичный голос разносится по комнате. Блеск разноцветных глаз, слабая улыбка и мягкий, пусть и вставший взгляд — всё это для одного Достоевского, что выдыхает и не сводит своих глаз с Гоголя. — В белую ночь, в час когда я усну, приснится мне сон удивительно белый. — дальше небольшая пауза. Гоголь тянется рукой к Достоевскому, убирает чужую чёлку с глаз и улыбается больно уж мягко. Фёдор прикрывает свои глаза, удобнее устраивает голову на подушке и выдыхает, когда чужая тёплая рука ложится на его предплечье, едва поглаживая. Странные ощущения, которые по привычке хочется прекратить и будь это кто-то другой, а не Гоголь, Достоевский точно дёрнул бы рукой, явно давая понять, что иметь какой-либо телесный контакт он не хочет, а с Гоголем… А что с Гоголем? Он всегда был тактильный по отношению к нему. Нечто подобное уже вошло в привычку, пусть по-прежнему порой и передёргивает.       — Птица взмахнёт волшебным крылом, и я появленье твоё угадаю. В белую ночь, в час, когда мы уйдём. Куда? Я не знаю. Куда? Я не знаю. — Николай поёт тихо, плавно, завораживающе. Город спит, глубокая ночь и только голос Коли разносится по квартире, чаруя. Мягкие прикосновения и такой же мягкий взгляд дурманят, вводят в раздумья и параллельно дарят успокоение. Пока Гоголь рядом и пока он поёт, плевать на боль, плевать на то, что происходит и что происходило, плевать абсолютно на всё, ведь рядом находится именно тот человек, который получил абсолютное доверие.       — Белая ночь опустилась как облако, ветер гадает на юной листве. Слышу знакомую речь, вижу облик твой. Ну почему это только во сне? — Гоголь осматривает комнату привыкшими к тьме глазами, пока песня продолжает тянуться, как рука тянется вновь и вновь погладить предплечье Фёдора. Предстоит ещё много работы, придётся потратить огромное количество сил, несколько бессонных ночей и заработать парочку прогулов, потому что оставлять Достоевского в таком состоянии один на один, это всё равно, что подписать смертный приговор для него. Мало того, что Фёдор сам никогда не занимается своим здоровьем, ограничиваясь чаем и парацетамолом, то сейчас у него нет сил даже на то, чтобы подняться с кровати и дойти до кухни. Ужасно, но они справятся.       — Федь, — шепчет Гоголь, — давай градусник. — как бы между делом просит он, перенимая протянутый ему градусник. В темноте видно плохо, но переваливающую за отметку тридцать девять ртуть Николай видит прекрасно.       — Настолько всё плохо? — хрипит Достоевский.       — Что? Нет, совсем нет. Просто температурка шалит немного. — выдавливая из себя смешок, Гоголь стряхивает градусник и убирает его под взглядом прожигающих глаз.       — У тебя… На лице всё написано. — приходится сделать глубокий вдох посреди предложения, чтобы не зайтись в кашле и не разодрать и без того раздражённое горло ещё сильнее. Коля так и замер, удивлённо хлопая глазками. Настолько его просто прочитать? Нет. Он искусный актёр, но Фёдор… Гоголь всегда знал, что он видит куда больше остальных и, кажется, смотря он ещё немного, то точно доберётся до самых страшных и избитых уголков чужой души.       — Лучше бы ты спал и песню слушал, а не моё лицо разглядывал. — Николай смеётся, поправляя чужое одеяло, неловко уводя в сторону взгляд.       — Если буду спать, то не буду видеть тебя.       — Зачем тебе меня видеть? Я всегда тут.       — Спокойно…

Молчание

      — Вы, Фёдор Михайлович, решили пооткровенничать?       — Хороший момент, не находишь?       — Нет, не нахожу. Вам, Фёдор Михайлович, в такое время спать уже положено, так что давайте, не ёрничайте, а закрывайте свои прелестные глазки и спите. — Коля слабо усмехается своим же словам и словам Фёдора, что прямо сейчас улыбается, измученно, слабо, но улыбается.       — Как скажете, Николай Васильевич. — голос по-прежнему хриплый, по интонации понятно, что говорить ему чертовски тяжело и больно, но он всё равно говорит, не смотря на боль, лишь бы видеть эту милую улыбку.       — Вот и славно. Доброй Вам ночи, высыпайтесь. Если что-то нужно будет, то я рядом. — Гоголь последний раз оглаживает чужое предплечье, наблюдая за тем, как закрываются чужие глаза, а голова удобнее устраивается на подушке, чтобы разбитый затылок не тревожил. Стало легче, словно камень с души упал. Коля улыбается, поднимается с места и идёт на кухню, где глаза тут же режет из-за оставленного света. Картошка в кастрюле варится, тихо булькая на плите, моросящий дождь каплями стекает по стеклу, точно вся тревога внутри Яновского, стекающая внутри по сердцу. Он рад, что Достоевский улыбается, это значит, что ему немногим легче, чем было пару часов назад, но, тем не менее, состояние у него всё равно паршивенькое, если говорить очень уж мягко.       Гоголь лишь вздыхает, смотрит на часы, где стрелки показывают близь двух часов ночи. Доварит картошку и спать, на утро оставлено слишком много дел.

***

      Как там нынче говорят люди, утро добрым не бывает? Что ж, это именно тот случай.       Веки слишком тяжёлые, шею и поясницу ломит от ужасно неудобной позы, в которой он заснул на кухонном столе. Синяки под глазами стали ярче, волосы спутались, торча во все стороны, а голова начинает болеть. Сколько он спал? За окном ещё темно, дождь так и не стих и вряд ли стихнет в ближайшие несколько дней.       Яновский широко зевает, выпрямляется, сидя на стуле, шипя от пронзившей тела тянущей боли. Отвратительно. На кухне темно и только свет фонаря окрашивает плитку в тёмно-оранжевый свет с оттенком жёлтого. Часы на телефоне показывают половину шестого утра. Рано, но уснуть больше Гоголь не сможет. Тело затекло, ломит, да ещё и голова покоя не даёт. Замечательно.       Николай поднимается, перекидывает косу за спину и тихими неровными шагами идёт в сторону комнаты. Достоевский спит, чай, оставленный на ночь и выпитый лишь на половину, давно остыл. Гоголь забирает кружку и вновь возвращается на кухню, ставя ту в раковину.       — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, да, Яновский? — разговоры с самим собой давно вошли в привычку и не кажутся чем-то неправильным, так, развлечение, чтобы скрасить скуку.       — Картошку я сварил, — Коля зевает, — срач не развёл. Молодец. — он стоит посередине кухни, уперевшись взглядом в подоконник. Думать слишком тяжело.       — Собраться и сходить в аптеку, да за продуктами? У Федьки то ни черта не сыщешь. Даже пюре сготовить не из чего, кроме картошки и соли, тьфу. — Гоголь вновь зевает, разворачиваясь и топая в сторону коридора. Ещё слишком рано, Достоевский проснётся ещё не скоро, так что время у Николая есть. Одеваться не приходится, он не раздевался, так что, натянув потёртые кроссовки, Николай в темноте пытается найти связку ключей, оставленных где-то на тумбочке. Много времени на это не уходит — ключи в руке, на тумбочке теперь вместо них стопки тетрадок, выложенных из рюкзака, который в тот же момент закидывают на плечо. Взгляд уставших, ещё не проснувшихся глаз, устремляется в дверной проём, на Фёдора, что так размеренно и спокойно сейчас дышит, забываясь во сне. Ощущение, словно чего-то не хватает. А может чего-то хочется? Чего-то конкретного в виде табака? Гоголь выдыхает, запускает руку в карман пальто Фёдора, доставая оттуда пачку сигарет и зажигалку.       — Надеюсь, ты простишь мне пару сигарет. — в полголоса говорит Гоголь, открывая дверь. В отличие от Достоевского, Николай не курил. Так, баловался время от времени, но как таковой вредной привычки не имел, чем и подстёгивал Фёдора — главного курящего в компании, говоря о том, как это вредно, как вредит лёгким, сердцу, почкам, желудку и другим органам, которые только приходят на ум, даже не совсем уместные. Тем не менее, это совсем не мешает Гоголю затягиваться, идя под моросящим дождём и прикрывать сигарету от мелких капель. Маршрут чертовски прост — аптека, улица, фонарь, продуктовый магазин. Кажется, не совсем так писал Блок в своём стихотворении. А, впрочем, похуй.       Николай шаркает ногами, переступает через лужи, глубоко вздыхает, подставляя лицо под противный дождь, который то и дождём не назовёшь. Ярко-зелёный крест светится в конце улицы на углу здания. Коля сейчас как невидящий мотылёк плетётся на яркий свет, особо ни о чём не думая. На губах и во рту остался горький вкус сигарет, а по телу проходит мелкая дрожь от холода улицы. Стоит в следующий раз подумать о том, чтобы одеваться по погоде.       Гоголь поднимается по ступенькам, открывает дверь, задевая ей звонкий колокольчик над головой и в этот же момент очень хочется выкрикнуть «Блять, какого чёрта?!». Время едва не достаёт до шести утра, а тут уже очередь скопилась. Что им всем нужно в аптеке в такое время? В стране какой-то смертельный вирус или почему толпе старушек не спится в такое время? Конечно, давайте ещё полчаса будем расспрашивать фармацевта о том, что будет, если принять эти таблетки, запить их этой микстурой и ещё витаминами закинуться. Сволочи.       Но Гоголь молчит, занимает свою очередь, жмурясь от яркого света. Запах медикаментов щекочет нос, люди ходят от витрины к витрине, а единственные два стула заняты. Рабочий же день, что тут происходит?       Гоголь не возникает, он слишком устал, потому всё, что он сейчас может — просто стоять в этой недвигающейся очереди.       Очередной звон колокольчика и в аптеку заходит мужчина, что многозначительно выдыхает, подходя ближе к Гоголю.       — Пам-пам-пам, ты в очереди последний, паренёк? — тяжёлая рука опускается на плечо Николая, что в тот же момент резко отдёргивает его, оглядываясь на мужчину за своей спиной. — Ты чего, малец?       — Да пошёл ты. — бубнит под нос Гоголь, делая шаг вперёд, лишь бы его больше не смели трогать.       — Отвратительное поколение.       Николай благодарит свою дикую усталость за то, что он прямо сейчас не развернётся, не выкинет парочку колких фраз и не вмажет по лицу этому мудаку, решившему, что ему всё в этом мире дозволено. Казалось, обычное прикосновение, но Гоголь их не переносит, ещё и в таком контексте. Это отвратительно.       Прошло полчаса до того момента, как подошла его очередь. Николай не суетится, советуется с фармацевтом, что лучше взять, а что быстрее поможет при простуде, что от насморка, а что от боли в горле. Гоголь знал, что лекарства это не дешёвое удовольствие, но не чтобы оставить две тысячи за четыре с половиной упаковки. Ладно, стипендия позволяет. Почти.       — Угодили, так угодили Вы, Николай Васильевич. — бубнит себе под нос Гоголь, шагая по мокрому асфальту, пока на руке болтается небольшой пакетик. Николай зевает, осматривая мрачные и тёмные улицы, освещаемые фонарями, в свете которых блестят капли дождя. А на улице ни души. Так, проезжают изредка машины, но не более. Питер словно спит вместе с большинством своих жителей, что проснуться через пару часов и поднимут с собой целый город.       Николай шмыгает носом, проходя в круглосуточный магазинчик. Слава всем Богам, что тут из людей один единственный кассир и консультант, расставляющий товары на прилавке. Это радует. Взяв корзинку, Гоголь ходит между рядов, бросая товары в неё. Скромно, но голодать не придётся: кусочек колбасы, небольшой кусочек сыра, молоко, сливочное масло, пачка макарон и ещё одна пачка с вермишелью, куриная грудка и немного овощей из ряда моркови, помидоров и огурцов. Ещё и пачка с рисом, что была по скидке. Дальше по мелочи: пачка чая, пряники, хлеб, да и пучок зелени. Больше и не нужно. Тут продовольствия хватит на несколько дней вперёд. И только подходя к кассе в корзине становится на один товар больше.       Кассир, видя Николая, неохотно двигается к кассе, ждёт, пока продукты положат на ленту и двигает её, задавая привычный вопрос — «Пакетик брать будете?». Ответ положительный.       Николай выходит из магазина, удобнее перехватывая пакет, в который, по удобному случаю, закинул ещё и медикаменты. Фонари уже потухли, хотя, казалось, ещё слишком рано. Время переваливает за шесть утра и людей на улице становится больше, однако от этого совсем не радостно. Его волнует лишь один человек, который, он надеется, спит и видит десятый сон, пока Яновский покоряет Северную столицу России.       Волосы от влаги распушились, завились, торча в разные стороны. Николай отряхивается от воды, стоя в парадной, чтобы в квартире не шуметь. Дорога до нужного этажа занимает меньше минуты времени. Звон ключей, два поворота, щелчок. Пакет ставится к тумбочке, куртка вешается на крючок, а сигареты возвращаются в пальто своего хозяина. Коля заглядывает в комнату и слабо улыбается, видя Достоевского укутанного в одеяло с головой. Спит.       Взяв пакет, Николай неспешными шажками проходит мимо комнаты по коридору, оставляя тот на столе, принимаясь разбирать тихо, но быстро. Пакет с лекарствами Гоголь вешает на спинку стула, чтобы не мешался, вещи оставляет на тумбочке, чай и пряники на полочке, остальное убирает в холодильник, а горький шоколад, брошенный в корзину прямо перед кассой, остаётся на столе. Николай помнит, что Фёдору он нравится, вот и не посмел отказать себе в радости угостить своего друга, может и он порадуется.       — Эх, Гоголь, что же ты делаешь со своей жизнью? — слабая улыбка утопает в мыслях, разбушевавшихся внутри. Это от усталости? Возможно, но влияет ли эта усталость на поток философских мыслей в голове? Ответ прост — влияет, иначе Гоголь не стоял бы посреди кухни, размышляя о том, почему же он до сих пор здесь.       Взгляд бегает по столу, а после поднимается на стену, за которой сейчас лежит Достоевский — главная причина его ночных кошмаров, недосыпов и переживай. Главная его причина нелепых улыбок и румянца щёк.       Нет, он не знает любви и при этом бежит от неё как от огня, видя в ней клетку с прутьями, которые ему не сломить. Любовь — слишком сложно. Это оковы, которые сковывают руки и ноги кандалами, а цепи давят на кожу и внутренности. Нет свободы, слишком много забот. Ему это чуждо, ему нужна свобода, которой в отношениях и не пахнет. Вечная ревность, ответственность, запреты, мораль… Ему пришлось признать, что в нормы морали он не вписывается и никогда не вписывался, горячо вздыхая в сторону одной определённой персоны. Это больно. Ужасно больно чувствовать безысходность своего положения, больно чувствовать оковы, которые прибивают к земле, раздирая плоть в мясо. Больно тянуть себя за волосы в припадке, пытаясь отрезвить разум и уйти от этого. Чувства пугающи и счастья в них никакого нет. Гоголь вновь в этом убеждается, только вот…       Почему тогда Фёдор дарит ему это счастье? Какое? Гоголь не ответит. Ему просто тепло рядом с ним и нет стольких тревог, терзающих по ночам сердце. Он это чувствовал лишь единожды. Со своей бабушкой. Коля рос с ней, никогда не был обделён лаской и любовью, которой обделили его родители. Её нежный голос всегда успокаивал по ночам, отгоняя ночные кошмары, которыми он страдал. Тёплые руки всегда гладили по плечу или спине, когда Коля болел, а мягкие поцелуи накрашенных губ всегда заставляли в груди трепетать что-то невообразимое — тех самых бабочек, которые просыпаются рядом с Фёдором, только это не совсем то же самое. Гоголь это понимает, он этого боится, однако… Абсолютно ничего не может с этим сделать. Пытался, но никак не смог. Не одна ночь была проведена за тяжёлыми раздумьями, горячими слезами и мольбами о прекращении этой пытки. Попытки спихнуть это на простой интерес к общению и этой компании в лице Фёдора провалились крахом, разлетаясь осколками в грудной клетке. В клетке, в которую Гоголь сам себя загнал, сковывая себя привязанностью.       Но, уже ничего не поделаешь. Странно думать об этом, сидя дома на кухне у человека, к которому ты неровно дышишь уже не первый месяц, если не год.       Короткий зевок. Гоголь потягивается, слушая хруст своего позвоночника. Коса болтается меж лопаток, кудрявая чёлка лезет в глаза, но это всё мелочи. Парень присаживается на подоконник, смотря на двор колодец с высоты третьего этажа. Совсем скоро для многих начнётся новый день, залает собака соседей сверху, зашумят шаги ботинок в парадной, за окном начнут разъезжать машины, освещая город белых ночей своими фарами, ведь до лета ещё так далеко. Город проснётся, проснуться и люди, поспешат на работу, учёбу или по другим делам, когда как утро в этой квартире начнётся ещё не скоро, пока один восседает на узком подоконнике, а второй тихо спит в соседней комнате, ни о чём не думая.       — Коля, Коля, какой же ты идиот. — болезненный смешок сам собой срывается с губ, когда спустя время раздумий приходится подняться и поплестись в комнату к Фёдору, мягко улыбнуться и просто находится с ним рядом, пока все болезни не отступят прочь, а дождь за окном утихнет.