Хэппи бёздэй и всех благ

Дни рождения Максима, так уж сталось, мало того, что почти постоянно выпадали на просто будние дни, но и вот уже три года – проходили на активных выездах, когда о каких-то торжествах думаешь менее всего. Сам парень в том трагедии не видел, к тому же, за него успешно роптал на судьбу Ромыч, всякий раз реагируя так, будто его подобная несправедливость задевала лично и глубоко. Но и голословным недовольством дело не ограничивалось: за годы близкого знакомства, по природе вовлечённый и энергичный, Рома раскрылся как прям-таки именинная фея, всегда изобретательно, с огоньком (один раз, по непредвиденной случайности, буквально) и энтузиазмом подходящая к событию. Да, он не мог устроить для своего партнёра торжество или подготовить полноценно большой сюрприз, явно не в обстоятельствах серьёзной, утомительной и опасной смены. Даже настоящий подарок вручить и то удавалось лишь с великим опозданием, уже по возвращении с вылета. Тем не менее, Ромка бесперебойно ухитрялся каким-то неповторимым образом из цепочки заранее продуманных приятных мелочей, что давали позитивное напоминание и моральную поддержку, создать нужное – приподнятое и боевое – настроение, правильную для, технически, праздника атмосферу. Маленькие проявления заботы, короткие моменты передышки, крошечные точечки ярких впечатлений при каждой возможности: Ромыч лез вон из кожи, дабы Максим всегда где-то на фоне чувствовал себя любимым и счастливым – в любых условиях, каким бы занятым, сосредоточенным и усталым ни был. Одним лишь днём рождения Рома, надо заметить, тоже не ограничивался, одаряя Максима вниманием на постоянке, к чему не сразу удалось привыкнуть, но это была…хорошая привычка. И сообразить, как отвечать на подобные проявления сердечной привязанности самому, тоже было приятно. Пусть Максиму и сложнее было изобретать свои способы. Со школьных лет, его и дружеские, и амурные интересы проявлялись обычно просто и открыто, в поведении и манере речи, без каких-то особых жестов и затей, сопряжённых с ухаживаниями. Навыки игры на гитаре, опять же, помогали. Ну, что за каменное сердце останется равнодушным, если ему искренне спеть? У Ромыча сердце было, всякому очевидно, полностью противоположным камню, как бы мальчишка ни пытался при мужиках пыжить из себя невозмутимый, матёрый вид. Песни под струнный аккомпанемент трогали его неизменно. Но и ограничиваться одними лишь серенадами не хотелось тоже, просто потому что Ромка, старательный как щенок и неожиданно ранимый, заслуживал ответной заботы и наглядной, не на словах, демонстрации, каким восхитительным, в принципе, и важным персонально для Максима является. Поэтому в Ромины праздники тот тоже прикладывал особенно активные усилия и выжимал из своего дремотного воображения максимум. Что характерно, наиболее отстранённые от общепринятой романтики задумки давались ему удачнее всего. Прошлый раз, вон, вышел необыкновенно успешным – благодаря подвешенной ночью втайне от именинника к турнику в коридоре их дома пиньяте, заблаговременно заказанной онлайн, а затем наполненной самодельно нарезанными из фольги конфетти и разнообразными сладостями. Сперва она слишком уж большого эффекта не произвела, просто приятно, по-детски удивила, но позже, когда в процессе «избиения» отказалась раскалываться, не поддаваясь ни пробному кулаку, ни декоративной бите, ни – уже из принципа – оживленному пропиныванию, породила столько хохота и весёлой возни, что окупила своё приобретение несколько раз. В итоге, вскрывать её пришлось варварски, кухонным ножом, но это не имело значения. Нынче, запомнив как-то выраженное мимоходом мечтание Ромыча о "приобщении к настоящей цивилизации" и "исторических наследиях северной столицы", Максим расстарался: осторожно отложил на совместную поездку в Петербург, примерно наметил почти неделю увеселительных прогулок по городу и презентовал Ромке идею вместе с билетами незадолго до. Восторгам юноши не было предела, и праздничный отпуск проходил дивно, пока ближе к концу (и, собственно, самой дате) Максим не заметил, что чего-то партнёру стало исподволь не доставать. - Нелепо, скажи? – с виноватым видом признался Рома, когда его удалось упрямо, но деликатно расколоть. – Мы ведь в лесах столько времени проводим, я думал, побыть в городе – ну, в большом, не дома, будет самое оно, для разнообразия и чтобы отдохнуть как следует, ан нет. Природы не хватает, что ж ты будешь делать… Ой, ты не подумай, я ни разу не жалуюсь! Мне всё нравится, честно! Максим не дал ему рассыпаться в извинениях – был бы повод, а то так, пустяковина ведь, - лишь задумался ненадолго над решением недо-проблемы. Потом гуглили вместе варианты, сошлись на том, чтобы провести день Ромкиного рождения завтра неподалёку от Коркинского озера. Как два больших да взрослых человека, выстроили план. Обоим хотелось провести на свежем воздухе благостные часы в кои-то веки бездеятельности, в компании друг друг и в независимости от других людей. Конечно, на популярном месте отдыха на уединение рассчитывать не приходилось, пусть лето толком ещё не наступило, желающих позависать у воды всегда хватало. Всё же, найти то самое местечко, для них, хотелось – где-то, где будет спокойно и хорошо, где не будет угроз как природного характера, так и вполне человеческих, не вмещающих в свой строгий лимит правильности их пару; где будет безостановочно бурлить жизнь насекомых, самозабвенных в своей важности и скоротечности, и где в воздухе будут пылать незримым, безопасным пламенем бесподобные, живые, вязко-сладкие запахи – земли и зелени. Парни выехали после раннего завтрака в хостеле (дёшево и сердито, как говорится, зато в центре), воспользовавшись услугами каршеринга. Максим, флегматично вцепившись в чёрную поверхность руля, сравнительно недолго выбирался из черты города, а на шоссе езда и вовсе стала - тоже сравнительно - свободнее. Сонный Ромыч на соседнем сидении отпускал время от времени беззлобные саркастичные комментарии об особо "одарённых" водителях, с которыми их сводил случай, и то задрёмывал, то вдруг резко вскидывался, растерянно озираясь в первые секунды, будто выискивал какую-то опасность, каждый раз заново успокаиваясь. В периоды бодрствования пару раз предпринимал суетливые попытки поработать навигатором, чтобы "принести хоть какую-то пользу", но Максим на это лишь улыбчиво качал головою: - У тебя сегодня личный шофёр, роднуль. Наслаждайся сервисом и просто отдыхай. Ромыч тихонько смешливо фыркал после отказа от его услуг и, пока вновь не проваливался в поверхностный полусон, показательно строил из себя Супер Важную Персону специально для косящегося на него Максима, что якобы лишь внимательно следил за дорогой. В такие моменты (примерно минуты на две-четыре до следующего пробуждения) в салоне авто наступала относительная тишина, которую Максим занимал едва слышным, но ощутимо довольным, музыкальным мычанием. Он ведь знал, что Рому частенько мучают кошмары, произросшие из особенно страшного эпизода, происшедшего на их работе в самом начале официальной Ромкиной карьеры, а самое пугающее в этих вызванных психологической травмой снах связано было даже не с самим Ромой, а с человеком, которого тот едва не потерял. Как знал Максим и то, что его присутствие помогает, и часто мурлыканье старой попсы вместо колыбельных способствовало возвращению Ромычу ночного покоя без необходимости, собственно, будить его. Нынче, под мотивчик, кажется, "Блестящих", Рома, задрёмывая глубже, медленно съезжал в сторону, прислоняясь виском к стеклу дверцы. Его плечи расслабленно опускались; руки с огрубевшими от непростой работы тонкими пальцами и погрызенными ногтями вяло покоились на коленях, умилительно не упирающихся даже в приборную панель (Это не я коротышка, Шустов, блин, это ты каланча!). В этой зажатой, накренённой позе Рома смотрел какие-то смазанные, но, слава всему, не плохие, короткие сновидения на отвлечённые темы (вроде снежинок, или богомолов, или символов на коже); лёгкие иллюзии, казалось, парящие прямо над его склонённой головой, мерцающие где-то под неплотно сомкнутыми веками. Находиться подле Ромыча, увлечённого куда-то этим феерическим водоворотом, было комфортно до неприличия, ведь – с чего бы Максиму так повезло?.. Ведь – вот они двое: нынешним утром едут куда-то, прочь от города, вместе, не включая стерео и даже не слишком, на первый взгляд, взаимодействуя друг с другом, ведь им бывает не только интересно общаться друг с другом, но и отмалчиваться уютно тоже; но в голове Максима даже мысли не возникает объявлять мягкое, приятно-тянущее ощущение (ненавязчиво распространяющееся по всему телу размеренным, ровным и довольным ритмом, такое идеально-спокойное и будто бы заранее кем-то выверенное) – результатом тривиального совпадения, всего-навсего случайностью, сведшей вместе непритязательных партнёров, подошедших друг другу по всем фронтам. Впрочем, Максим не фаталист, и в кармах не разбирается, ему вполне достаточно осознавать, что причина его радужного, неотступно-потаённо-счастливого состояния (которое не нужно даже трудиться нарочно демонстрировать, чтобы, кажется, вся Вселенная почувствовала), заключена в чём-то ином, менее категорично регламентированном. Всё не просто так.

--//--\\--

Максим наслаждается присутствием своего компаньона, даже пока тот безмолвствует, и позволяет себе время от времени украдкой бросить взгляд-другой на спящего бой-френда. Благо, дорога под колёсами ровная, не имеет на протяжённости своей резких каверзных поворотов, и на пути следования их авто не попадаются лихачи – ненадолго отвлечься в таких условиях отнюдь не грешно. Максиму по-человечески хорошо. Он с трудно объяснимым внутренним ликованием и благодарным каким-то обожанием рассматривает Ромыча, который тихо дремлет и не может этого заметить. Толковый и добрый малый его Ромашка, всегда неутомимый, тёплый, бесхитростный, необременительно шумный, постепенно перерастающий свою юношескую неловкость, чтобы дать волю навыкам, полученным честным трудом, и зрелой компетентности, которой научила щедрая на болезненные щелбаны жизнь. Не будь Максим за рулём, взгляд отвести было бы невозможно: Рома, не обладая идеальной в привычном представлении внешностью, тем не менее, завораживает. Особенно сейчас, когда они так близко друг друга знают, что не поранились об эту близость, а, напротив, теснее и естественнее срослись, он представляется Максиму оплотом мирового покоя, уникальным воплощением некоей гармонии - не столько сакральной даже, сколько космогонической, - которой вдруг придали форму земного, бойкого мальчика. Он спит. Весь он светел, как незамутнённая детская симпатия, и невероятен, как чужие чудеса; Ромка вселяет уверенность и не нуждающуюся в оправданиях нежность, которую, если б мог, Максим воплотил бы... да хоть в банальном обручальном кольце... Потом он вздрагивает, вновь выныривая из сна в сознание, тревожно выпрямляется и осматривается в подслеповатой растерянности. Максим в этот же момент поспешно отводит любующийся взгляд, сосредотачиваясь целиком и полностью на дороге, давая Ромке время освоиться в реальности в собственном темпе. - Где мы? – интересуется тот, несколько раз смаргивая. - Почти добрались, – отзывается Максим, беззаботно указывая левой рукой куда-то вперёд и вбок. - Как долго едем, – замечает Ромыч, заинтересованно вытягивая шею, но быстро оставляя попытку высмотреть что-то конкретнее, чем просто одномастную лесополосу вдоль многополосной дороги. – Больше часа уже, да? - Так не на пожар, поди, куда торопиться-то? - Ни слова на букву "п", договорились же. - Я думал, мы договорились про букву "о", нет? - Теперь ещё и про "п". - Список запретов растёт и множится. - А чего ты хотел, держусь в трендах современности! Максим хмыкает, одновременно перестраиваясь на крайнюю полосу, дабы съехать на боковую дорогу. Пока они трясутся, медленно продвигаясь по грунтовке, и выруливают на более ровный участок, Ромыч всматривается в виды за своим окном, часто переводя взгляд на экран Максимова смартфона, словно сверяясь с картой, и тихонечко тянет себе под нос мелодию, что прежде напевал его парень. Максим улыбается тому, как успешно Ромкино подсознание словило его успокаивающий сигнал, и барабанит пальцами по рулю в такт пения попутчика. При таком ненавязчивом музыкальном аккомпанементе их импровизированный дуэт, наконец, благополучно прибывает на место. Оплатив въезд на парковочную территорию и оставив машину, с парой пакетов ребята выдвигаются – сперва к, непосредственно, озеру, а после - в сторону от людных троп к наиболее популярным местам, где уже слышно музыку и гул разговоров и откуда тянет запахом жареных мяса и овощей. Максим ведёт их, огибая водоём по тесной дуге, когда Ромыч вдруг останавливается и подскакивает на месте, как ужаленный. - Вот! – восклицает он, сияя. – Давай туда, туда! За мной, Максон, вперёд. - Веди, мой командир, – позабавлено кивает Максим, послушно разворачиваясь и вступая в траву следом за заметно взбодрившимся и пышущем жизнью Ромой. Предвкушение прекрасного дня в нём просматривается как никогда отчётливо, а шаги всё ускоряются, хотя парень тут же возвращается, целеустремлённо тянет Максима за собой, вцепившись в рукав его толстовки. - Чего ты телепаешься, ну? Пока мы доползём, займут вакантное место, – почти капризно грозится он, но довольная улыбка на губах побеждает: – Скорее, идём! Они проходят мимо деревьев к обведённой крупными камнями береговой выемке, в условной серединке которой обнаруживается старое место под костёр и несколько естественных пней, вероятно, использовавшихся отдыхающими как мебель. Других людей в этом небольшом уединённом месте пока не наблюдается и, занятом ими, скорее всего, не появятся; с противоположного берега вдалеке их вряд ли удастся разглядеть; в прохладной (и печально захламлённой) воде люди плюхаются от них тоже на весьма порядочном расстоянии. Действительно, то, что искали, Ромашка для них нашёл. - Можем расположиться тут, – изрекает тот с самым радостным видом, потирая ладошки в ребячливом жесте. Солнце, медленно вступающее в права, начинает заливать пространство вокруг, невзирая на частые помехи в виде рваных облачков. Они остаются в выбранном месте, расстилают одеяла и ложатся - рядышком, но сперва неловко как-то, как два случайно брошенных поленца. Почти синхронно поворачивают головы от неба друг к другу, и Ромка делает какую-то мимическую ужимку, будто потешаясь над их странной заминкой, на что, смеясь, Максим интуитивно подтягивает его ближе, укладывает себе на плечо. Смотрит в светлую макушку недолго, поглаживая подушечками пальцев щёку Ромы, и, набрав в грудь воздуха, запевает негромко: - С днём рожде-енья тебя-я-я. Прежде ёрзающий в попытках улечься с максимальным удобством, Ромыч замирает, вслушивается. - С днём рожде-енья те-ебя-я-я-я-я-я. "Аау", слышится в небольшую паузу - мягкое и растроганное. - С днём рожде-енья, моя ра-адость, С днём рожде-енья те-ебя-я-я! Кончики ласковых пальцев улавливают, как слегка острит чужая скула - в улыбке. Ощущения внутри незамысловатые, немного покалывающие; ребят окружает плотным коконом сплошное тепло, внешнее майское и - идущее изнутри. Это оказывается настолько прекрасным и цельным, что кажется, энергетические резервы восполняются сами собой, и сил хватит - одолеть весь мир, обнять весь мир. Мелькает в мыслях отчего-то, как несколько лет назад, силясь донести "смысл" до удивлённого брата, Максим, уже сходящий по Ромке с ума, но ещё не поверивший, что это было от и до взаимно, рассуждал как-то вроде: нам ничего не нужно друг от друга, поэтому, мол, нам так классно вместе. Смешно теперь вспомнить даже. А что же было нужно? Ну да: всё, сущая мелочь ведь. Всё в Роме, и сам Рома целиком, пожалуйста, с собой и можно даже не заворачивать.

--//--\\--

Где-то неподалёку, словно в попытке перекрыть глухо звучащие человеческие голоса, переливчато пропевает несколько раз завирушка. Из глубины лесонасаждений, отзываясь на зов, негромко цыкает на высокой ноте пищуха. За ней чирикает другая птичка, затем ещё и ещё. Постепенно завязывается новая беседа. Максим слушает звонкую перекличку лесных пернатых, лёжа вдоль одеяла с закрытой книжкой в мягком переплёте под рукой. Перпендикулярно его телу, устроившись головой на его животе, в глубочайшем умиротворении расположился Ромыч, вольготно раскинув свои конечности на манер морской звезды. Около двух часов назад время перешагнуло отметку полудня. Солнце не стоит на месте тоже, сообразно привычному маршруту. Расслабленный таким ленивым днём, Ромка всё травил какие-то байки, разморёно задрёмывая в промежутках, и неосознанно начисто игнорировал привезённую ребятами еду на целый день с запасом, так что к двенадцати часам Максим настоял на полднике (а ты через "не хочу", хотя бы пару фруктяшек, маляв, надо жевануть), так что теперь все были сытые и довольные, невзирая на оказанное прежде вялое сопротивление. Совсем-то активно противоречить Максиму Рома то ли не умел, привыкнув прислушиваться к старшим коллегам при исполнении, то ли не хотел, позволяя заботиться. А о Ромыче следовало проявлять заботу, искреннее участие, которое раз от раза вызывало в нём чуть недоверчивое, но приятное удивление. Более того, если спросите Максима, Ромыча требовалось оберегать. Не из недоверия, не из-за надобности присматривать, а просто... потому что душа того желала. Ценность ведь не узнанная, как такое не беречь, не хотеть - в наименее собственническом плане - оставить себе. Если прежде никто не чухнулся "прикарманить", значит, пусть пеняют на себя. Максим был человеком добродушным и бескорыстным, но не в этом вопросе: свою Ромашку он, знаете ли, уже застолбил. Даром, что пока без штампов и колец... Придёт ещё его время - для нужного предложения... А пока, важнее не забыть организовать обед через часок... Утешенный этими разрозненными мыслями, Максим успокаивается, натягивает жёлтую панаму пониже и, устроив тёплую ладонь на лбу разнеженного Ромыча, погружается в сон без образов. Рома улыбается небу, чувствуя эту руку на своей голове, улыбается легко и почти хвастливо, но искренне радостно. Максим по натуре был тактильный очень, да и сам Ромка - щедрым на прикосновения и охочим до чужого тепла, но реальность такова, что очень часто элементарные проявления нежности были чреваты последствиями. Навязанная им окружением сдержанность тяжело давалась обоим, что удручало, но вместе с тем и делало лишь более бесценным каждый шанс понаслаждаться простой и насыщенной близостью, как сейчас. Максим едва слышно сопит во сне; между пальцами левой ноги Ромы, который торопливо разулся, едва только появилась возможность выскочить на сочную траву, деловито путешествует одинокий муравей; кроны деревьев у озера умиротворённо шумят над головами ребят, гулко покачиваясь в едином ритме, фиксируя на глянцевых сторонах своих листьев празднично-яркий солнечный свет. Иногда Роме нравилось представлять и себя существом, так же способным на фотосинтез – на непосредственное усвоение клетками своего организма бесконечных солнечных лучей напрямую, чтобы пробирало до самого нутра, прогревало до сердцевины, наполняло до дрожи в конечностях. (Рядом с Максимом Шустовым, подобные мысли, должно быть, были естественны). Рома обожает такие дурашливые, позитивные фантазии; развлекаясь ими, он ненавязчиво различает затылком такт умиротворённого дыхания Максима и щурится на свет, размывающий все краски пейзажа своей ясностью, сокрушительно ниспадая сверху. Жмурится счастливо. Позади сомкнутых век, под которыми стелется раскалённая красновато-чёрная гладь, пляшут разноцветные (преимущественно жёлтые и бардовые) фосфены, и Рома, раззадоренный заведомой невыполнимостью поставленной задачи, полагает для себя почти что делом чести пересчитать каждую плутоватую искорку, постоянно сбиваясь; ещё Роме думается, что, будь слова о любви своего рода предсмертными записками, то он непременно пришёл бы к своему логическому концу – вот прямо сейчас, если бы ему было позволено заговорить, или, возможно, в какой-то – в любой – из предыдущих дней, проведённых с Максимом, или, вероятнее всего, уже в момент медленного, но неизбежного сближения с ним, когда взгляды их впервые решительно, с намерением встретились, и стало так важно – смотреть друг на друга, видеть так запросто перед собой того, кто казался недосягаемым или вовсе несуществующим ещё вчера. Если бы было так, – кажется Роме, – и его проникновенное обращение к любимому «Я хочу разделить с тобой всё, даже самого себя» приравнивалось бы к оповещению об уходе из жизни, пожалуй, оно бы того стоило, и Ромыч ушёл бы без колебаний и сожалений. Единственное, о чём тосковал бы он, окажись за чертой, это, разве что, о всепроникающем свете далёкого и интригующего солнца. И об особенных поцелуях Максима, таких коротких, будто запрещённых, – о быстрых прикосновениях мягких, горячих губ к Ромкиной шее прямо под мочкой уха.