home?

Чонгук у Чимина единственный. Вроде бы. По крайней мере так он думает, когда прерывисто втрахивает его в постель, готовит ему завтраки по утрам и терпко целует в губы перед уходом на работу. И Чимин, вроде бы, всё ещё смотрит на него со звездочками в глазах и пытается угодить ему различными, до жути приятными, способами, намёками, комплиментами, действиями – проще говоря, продолжает уделять множественные знаки внимания. Поэтому и кажется, что всё хорошо, что беспокоиться вовсе не о чём, а их отношения давно пересекли пунктирную отметку «крепкие», только вот Чонгук начинает сомневаться. Потому что-то, а он не знает что, вокруг них с подозрительным полукруглым оборотом неожиданно меняется, причем в довольно сомнительную сторону. Например, поведение Чимина. Сначала он перестаёт раздеваться перед Чонгуком, и здесь нужно значительное уточнение: они все ещё занимаются сексом, всё ещё голышом и совершенно не заботясь о свете – просто младший прекращает как-либо снимать одежду перед своим собственным парнем. Он скрывается в ванной, заранее просяще выставив ладонь с намёком на «подождать», а затем выходит абсолютно нагишом, будто бы ему есть что скрывать под верхней одеждой. И оказывается, что так и есть – Чонгук находит что-то подозрительно похожее на чёрную спортивную сумку, правда размером поменьше стандартной, но не успевает расстегнуть молнию: Чимин, оказывается, очень быстрый и непредсказуемо сильный, когда дело касается его вещей. Он отбирает сумку прежде, чем в голове Чона вспыхивает хоть какая-то мысль, а затем отпихивает её под кровать ногой, принимая на себя неоднозначный вид «совершенно не причем». Естественно, сумки под кроватью на утро не оказывается, а Чонгук дуется, словно кролик, весь оставшийся день не принимая даже сладкие чиминовы поцелуи. Отверженный Пак недовольно сопит, а затем оставляет его одного со своими мыслями, удаляясь в спальню. Через час Чонгук забывает о сумке, потому что ловить сладкие стоны губами намного приятнее, чем париться из-за какой-то вещи. Ненадолго, конечно. Чонгук замечает изменения в походке Чимина и в том, как его бедра и, что скрывать, пышная задница начинают двигаться чуть иначе, что странно – он не комментирует, полностью отдавая себя наблюдениям. А потом Чимин, ровно три раза в неделю, в одни и те же дни, начинает приходить с пар намного позже обычного, списывая это на вечерние занятия по японскому. Чонгук дома не находит ни одной тетради с японскими иероглифами, а потом и вовсе узнает, что в этом семестре в университете парня преподают разительно другие языки: французский, вот, например, и даже турецкий с арабским. Но никак не гребанный японский. Чонгук, как узнает об этом, пыхтит весь вечер, словно сломанный локомотив, и опять дуется, даже не обнимая мальчика ночью. Правда, он сдаётся через пару часов, ибо сладкий запах вишнёвого геля для душа просто сводит с ума; и будит Чимина к трём утра, просто для того, чтобы нетерпеливо взять прямо в пижаме и жадно пометить, как какую-то вещь. Утром тот вообще не жалуется на багровые засосы и лишь пожимает плечами, застегивая перламутровые пуговицы белой рубашки с низким горлом. Чонгук не целует его перед уходом на работу. Он злится, и швыряет отчёты направо и налево, за что приходится извиниться перед новеньким, Хосоком, ибо тот не на шутку пугается, когда светлая такая, почти что горчичного цвета, папка пролетает над его головой и с оглушительным хлопком встречается со стенкой. Чонгук корит себя ещё несколько добрых часов, а потом приглашает интерна выпить, делит с ним несколько бутылок соджу в кафе прямо напротив офиса, а затем возвращается домой с опозданием на три часа привычного. Чимин его не ждёт – Чон хмурится, кидает шерстяной шарф на полку, мучается с «гребанными» неудобными ботинками и идёт прямиком в спальню, чтобы этого отвратительного мальчика отшлепать как следует, а затем и вовсе не обнимать. Не заслужил. Только вот как Чонгук перешагивает дверь, причём все ещё в своём сером пальто, Чимин ведёт себя подозрительно странно, держа за спиной всю ту же чёрную сумку и избегая смотреть в глаза. Его полные губы припухшие и покрасневшие, как после поцелуев, а на теле, кажется, одна лишь длинная фиолетовая футболка, явно взятая из гардероба бойфренда, с многозначной жёлтой надписью «yours». Чон спрашивает у себя «мой ли?», а затем складывает руки на груди, прожигая мальчика взглядом. Молчит. Молчит так, будто в рот литр воды набрал. Засранец такой – Чон недовольно щёлкает языком, и откидывается на стенку позади, сканируя взглядом помещение: вещи Чимина, словно в порыве страсти, отброшены куда попало, а сам он выглядит так, будто украл Эйфелеву башню и прячет её за спиной. Чонгук чувствует, что закипает и хмурится ещё сильнее, не сдерживая тяжелого: — Ну и где он? Чимин имеет наглость выглядеть сконфуженным. Вот же зараза мелкая – изменяет, да ещё и актрису из себя строит. Мужчина недовольно фыркает и закатывает глаза, повторяя предложение: — Чимин, я задал вопрос. — Где…кто? — Мальчик недоуменно хлопает ресницами и заламывает бровки. Он выглядит так, будто совершенно не имеет понятия о чем тот говорит, даже вот сумку на пол ставит. Чонгук вздыхает и идёт напролом. — Я спрашиваю, где твой любовник, с которым ты мне последние полтора месяца изменяешь? Чимин перестаёт выглядеть сконфуженно. Он выглядит чертовски возмущенно и Чонгук чуть ли из себя не выходит — это он должен возмущаться и злиться. Он, а не Чимин, кинувший на него запредельно обиженный взгляд. Хам такой. — Я тебе не изменяю, — чётко произносит каждое слово он, делая шаг вперёд, — Я бы дал тебе пощёчину, Чонгук, а потом ещё и затрещину за такие слова, но не буду. Не сейчас. — Да что ты такое говоришь! — Чонгук истерит и подходит ближе, — Я видел, я всё видел! — Да что ты, мать твою, видел-то? — пихает его в грудь Пак. Мягкие щеки покраснели, а карие глаза блестят так красиво, что Чон чувствует едва накатывающую волну возбуждения и странное желание взять мальчика прямо сейчас. Но он изменник и вряд ли это заслужил – он вовремя это вспоминает, и снова напирает скалой: — Я всё видел! Ты прячешь от меня эту блядскую сумку, — начинает считать, загибая пальцы, он, — Ты перестал раздеваться передо мной; ты возвращаешься, якобы, с уроков по японскому, который в твоей гребанной шараге даже не проходят; ты перестал париться из-за моих засосов, да ты даже ходишь по-другому! Что ещё это может значить, а? Дыхание Чонгука настолько тяжёлое, будто он пробежал километра три без передышки. Чимин, словно чувствующий его прямо на своём лице, опускает голову и поджимает губы, увлеченно разглядывая свои ноги. Ноги как ноги, на самом-то деле, но дело даже не в них – он борется, причём сам с собой, взвешивая каждый аргумент на весах самосознания. Нетерпеливый Чон хмычет, откидывает бедро, словно заправская девица, и ждёт, когда мальчик наконец уже признается куда дел своего любовника: под кровать, в ванную, на балкон или куда поинтересней? Мало ли, куда юная фантазия способна добраться. Но Чимин, как Чон себе представил, совершенно не поднимает свой пальчик с целью указать – он кладёт руки на чужие плечи и осторожно усаживает на кровать. — Давай, я лучше тебе покажу, да? — совсем неуверенно произносит он, а затем берет сумку и уходит в их личную ванную, но перед тем, как закрыть дверь просит: — Ты только сними пальто, пожалуйста. И скрывается, словно белый кролик в разноцветной шляпе. Чонгук снова фыркает – видимо, с этими нервами у него появилась новая, не слишком приятная, привычка. Все ещё слегка пьяный, он стаскивает с себя пальто, кидает его на близлежащий стул и ослабляет галстук, позволяя лёгким задышать. Скучно. Предельно скучно. А на полу даже нет чужих мужских вещей – правда, под кроватью лежит шляпа Тэхёна, который дал её временно Паку погонять, но так и не забрал – больше ничего. Подозрительно даже, может, любовник без вещей пришёл? Или такой быстрый, что собрал их со скоростью света и спрятался в ванной? Может быть. А может быть и нет. Как знать? Чонгук дует губы, по-детски так, с подозрительным прищуром, и осматривает всю в комнату, во второй, третий, четвёртый раз. Ничего нового, даже картины на стене всё те же, просто время на часах меняется с черепашьей скоростью. Хотя, куда ему до черепахи? Черепахи, скорее всего, и то быстрее. Тут больше подходит эпитет «шагами улитки», если такой существует, конечно. Чонгук, не зная почему, задумывается о том, кто же все же быстрее: четвероногое с панцирем или мерзкий слизень, оставляющий после себя противные следы. Наверное, всё таки слизень. Он, вроде бы, гуглит и, вроде бы, результат находит, но Хосок, как не вовремя, присылает ему их общую фотку, съедая последние крупицы заряда и телефон умирает — разряжается прямо в руках. Чёрный экран словно их будущее с Чимином — после измены продолжения не будет, как бы сильно он парня не любил, просто принять обратно не получится, да и простить, конечно, тоже. Чонгук, вроде бы, не особо злопамятный, но вот эту злую шутку никогда забудет. Наверное, даже в глубокой старости — тоже не сможет. Он готовится надрать несчастному любовнику зад, когда замок двери, наконец, щёлкает, объявляя, что Чимин решился представить миру(зачеркнуто) парню(зачеркнуто) бывшему парню своего нового избранника. Чонгук готов, правда, он даже сильно бить не будет – так, слегка лишь строение лица подправит и, может совсем немного, придушит его, но это чуть-чуть, не совсем заметно. И он готов, правда, даже кулаки заранее сжимает, но вот только они опускаются, как только Чимин неуверенно выходит из ванной, пытаясь прикрыться. Любовника не видно, зато видно совсем другое – то, из-за чего Чонгук, кажется, трезвеет полностью: шелковый комплект женских коротких шорт для сна и такой же майки на бретельках, соответственно для женского телосложения. Чёрный, с кружевом на вырезе, не скрывающем чёткие, но такие мягкие на вид, мышцы груди; с кружевом на нижней части шорт, просвечивающих нежные бедра. Чимин мнётся, пытается спрятаться заламывая руки за спиной, не поднимая головы. — Я…Я даже не знаю, что сказать, — признаётся Чонгук. — Это ещё не всё, — Чимин мямлит и, судя по шее, краснеет, — на мне кружевное бельё и ещё кое-что. Мальчик поднимает голову, но никак не взгляд, позволяя Чону наблюдать и делать выводы, которые сведутся либо к тому, что парень назовёт его сумасшедшим и бросит, либо к тому, что его припечатают к подушке и возьмут так сладко и нежно, словно хрупкую барышню. Но Чонгук не знает, что из этого сделает, если честно. Справедливости ради, он не знает, сможет ли он теперь функционировать нормально и не думать о том, как же сильно его парню идут гребанные стрелки, тёмные тени, очевидно, консилер с румянами и, судя по всему, какой-то набор помад с блесками, ибо его губы, запредельно красивые губы, накрашены настолько хорошо, что Чонгука неожиданно накрывает желание пометить их собственным семенем. Скорее всего, он так и сделает, просто нужно немного подождать. Правда, он хмурится и мнется, совсем неуверенно спрашивая: — А как же любовник? И Чимин, мямля и безбожно сильно запинаясь, рассказывает, что после университета бегал на курсы по визажу, что ходит он по-другому из-за женского белья, что в сумке он прячет все свое добро, начиная от косметики, заканчивая вещами, а о засосах он перестал волноваться, потому что его научили их замазывать так, что теперь он и с закрытыми глазами может справиться. Он рассказывает, что боялся признаться Чонгуку, боялся показать ему такую сторону себя, страшась осуждения и непонимания. Он рассказывает о всех своих переживаниях и нераскрытых чувствах, к концу повествования выглядя как самый настоящий помидор. Наверное, это единственный овощ на свете, который Чонгук съел бы и не подавился. — Детка, — осторожно тянет Чон мальчика к себе на коленки и тот как-то облегчённо падает на них, но головы все ещё не поднимает, смотрит на свои руки, — Я бы никогда тебя не осудил, правда. Тебе это всё очень идёт, мне нравится. — Честно? — по-детски спрашивает Пак, удивлённо поднимая глаза. Красивый, незаконно красивый – таким быть нельзя. — Честно, мой мальчик, абсолютно честно, — Чонгук тычется носом ему в шею, — или теперь мне звать тебя «моей девочкой»? — Ни за что! Чонгук тихо смеётся, совсем-совсем ласково, ощущая легкость по всему телу. Она поднимается вверх по горлу, застревает в легких, щекоча изнутри, чтобы за раз выветрить все потраченные нервы и лишние переживания. Они рассеиваются, как туман утром, и парень чувствует, как сердце слишком уж предательски замирает. Так лучше, так намного проще, так теперь без лишней нервотрепки, так теперь с драгоценным парнем и его несекретным секретом. — Я тебя съем, — признаётся Чон, а потом валит смеющегося Чимина на постель, придавливая собой. Всё таки хорошо, что любовника нет.