Записки из Камакуры

      Лето тысяча девятьсот тридцать четвертого. Раннее утро, ока-сан учит меня готовить яичный рулет. Омлет разворачивается и обжигает пальцы, а я злюсь всё сильнее. Ока-сан дует на них и повторяет, как важно быть хорошей хозяйкой, доброй матерью и скромной женой. Если бы я знала, что сегодня она даёт наставления в последний раз, то слушала бы их терпеливее.       Мы сидим в зале, наполненном солнцем, и доедаем завтрак. Непривычно тихо, даже шагов прислуги не слышно. Ото-сан убирает в сторону чашку с недоеденным рисом. — Чио, сколько тебе лет? Я на мгновение задерживаюсь на серьезном лице ото-сана и начинаю улыбаться. — Ото-сан, Вы ведь знаете! Мне восемнадцать почти целый год. — Восемнадцать… Мы с твоей матерью поженились, когда нам было шестнадцать. Значит, ты на два года старше, а у семьи до сих пор нет наследника. Во всяком случае, мы должны быть друг с другом откровенны. Я не переживу, если мой бар и дом достанутся неизвестно кому.       Мне ничего не остаётся, кроме как опустить глаза и согласиться: — Да, я тоже так думаю. — Значит, в августе ты выйдешь за господина Дафри. Он достойный мужчина и принесет счастье в семью. Когда у него появится сын, ты поймешь — всё это не зря.       Выражение моего лица сразу меняется. Я поднимаю голову и со всей силы втыкаю палочки в стол. — Ото-сан! Прошу Вас! Свадьба с господином Дафри убьёт меня быстрее, чем лезвие катаны.       Отвечать ото-сану таким тоном — отчаянное самоубийство. Но намного страшнее выйти замуж за Дафри, которого я презираю и, кажется, даже ненавижу. Он такой же безвкусный, как и конфеты на его фабрике.       Я встаю из-за стола и ухожу к себе в комнату. Родители делают вид, будто увлечены завтраком. Я могу думать только об одном — как мне хочется выплакаться.       Мы с Дафри встречались дважды. Оба раза на обеде у нас дома. Он сразу мне не понравился: слишком много болтает о какой-то ерунде, отвратительно шутит и выливает на себя полфлакона сладких духов. Но самым мерзким было не это. Дафри сжимал под столом мою ногу и с каждой минутой придвигался всё ближе. Я боялась, что гости могут увидеть всё это и подумать, что он – мой тайный друг. Многие мужчины называли меня хорошенькой, но никто из них не тискал меня на обеде у ото-сана.       Я сижу в комнате, не шевелясь, точно каменный лев возле храма Аманава Симмэй. В моём сердце разрастаются печаль и смятение, я чувствую себя преданной ото-саном. В детстве он был моим богом и императором, мы проводили друг с другом дни напролёт, рассказывая небылицы и сказки. Он любил меня как другие отцы любят своих сыновей. Но в этом году всё изменилось.       Весной он впервые нанял на работу иностранку. Уборкой и приготовлением еды стала заниматься американка чуть старше меня. Её звали Фэнси. Она плохо говорила на японском, никогда не улыбалась и не умела варить рис. Под матрасом она хранила фотографию сына, мальчика лет шести. Он был копией матери.       Фэнси производила странное впечатление. Раньше она точно была красавицей — у неё были тонкие брови, белое лицо и прическа как у Лорреты Янг в фильме «Девушка из большого бизнеса». Из одежды у неё не было ничего, кроме серого кимоно и старых кожаных туфлей. Я видела такую обувь только в журнале, все девушки в округе носили гэта. И это кимоно, и тяжелая работа испортили её красоту. Фэнси похудела и ослабла, ведро воды к концу третьей недели она поднимала с трудом. Через месяц она заболела гриппом и умерла. На её похоронах не было никого, кроме меня и ока-сан.       Отношения ото-сана с Фэнси оказались странными. Встречаясь с ней на веранде, он избегал её или не замечал. Но в среду, в выходной день, ото-сан увозил Фэнси куда-то. После этих поездок ей становилось хуже, она мучилась от болей. Я не поверила, когда ото-сан сказал, что возит её на иглоукалывание в китайский район, но побоялась рассказывать посторонним.       Мысли о Фэнси напоминают мне — сегодня в баре ото-сана «Танцовщица из Идзу» выходной. Родители разрешают ездить туда одной, если я обещаю вернуться до темноты или переночевать прямо там. Как мне хочется побыть в тишине! Я сразу же начинаю собираться: надеваю светло-розовое кимоно, добела пудрю лицо и крашу ресницы тушью от «Shisedo». Хорошая косметика помогает справиться с любыми проблемами.       Мы живём на станции Фудзисава, а «Танцовщица» находится недалеко от станции Хасэ. Еду туда на поезде. Никто не хочет тратить час на поездку длинною в полтора ри, поэтому в вагоне я одна.       Рассматриваю вид за окном. Над Сагами поднимаются пышные волны, кружат чайки и морские утки. Недалеко от железной дороги стоит корабль с американским флагом — редкий гость в префектуре Канагава. Моряки, работающие на нём, уже стоят на берегу и разглядывают утренний город. Сколько бы я отдала, чтобы Камакура и мне казалась загадочной! Я помню здесь каждую улицу, дом и камень, но не знаю, как выглядит остальной мир. А моряки, хоть и одного со мной возраста, бывают всюду.       Отчего-то один из матросов кажется мне знакомым. Наверное, мы виделись в прошлой жизни. Я узнаю его зелёный шарф и фиолетовый свитер, которые он надел поверх флотской формы. Вместе с остальными он пьёт из тёмных бутылок и уже заметно шатается. Эти иностранцы даже пьяными ходят не так, как японцы! Да и лица у них такие объёмные, слишком уж непривычно.       В «Танцовщице» нет даже Джаззи-сана — нашего бармена. Мы называем его так за безграничную любовь к джазу, а настоящее имя не помним.       Я сажусь в прихожей, снимаю обувь и начинаю дрожать — недавно закончился сезон дождей, и пол не высох. Бар находится в подвале и окон здесь нет, солнце не согревает стены. Я втыкаю ключи снаружи, чтобы не потерять, и открываю дверь нараспашку — пусть «Танцовщица» почувствует запах первого летнего дня.       До вечера я убираюсь, лишь бы не думать о предстоящей свадьбе. Если на моих глазах появляются слёзы, я прикусываю губу и тру столы ещё тщательнее. Когда я была маленькая, соседи удивлялись моему упрямству. Я никогда не плакала и не злилась, была спокойнее моря в самый тихий день. Такой мне нужно быть и сейчас.       Когда с уборкой покончено, я достаю из холодильника любимые каштановые кинтоны. И сразу же слышу на лестнице мужские голоса. Снаружи кто-то громко кричит. А потом вваливается в бар.       Неожиданно я вижу знакомый фиолетовый свитер. В прихожей стоит моряк с американского корабля. Он до беспамятства пьян. Делает пару шагов, боком поднимается по ступенькам в зал для гостей и…заваливается на стол, с грохотом роняя вымытые фарфоровые чашки.       В тот момент, когда я испуганно смотрю на незваного посетителя, возле входа появляется вся толпа моряков. Они просовывают головы в дверной проём, вглядываются в меня и пьяное тело, а потом начинают смеяться. Один из них, видимо старший, захлопывает дверь и поворачивает ключ. — Дерьмо! – я подбегаю к двери и пытаюсь её открыть, – Американские придурки! Сволочи!       Я в растерянности смотрю на замочную скважину и тело рядом. Мне хочется разреветься, я только и могу повторять как мантру: «сволочи, сволочи, сволочи», пока мне не становится страшно. Я заперта в баре с пьяным мужчиной. Конечно, сейчас он спит, но если проснётся…       Хватаю с барной стойки нож и бегу в сторону туалета. Мне страшно. Я боюсь того, что скажет ото-сан, если моряк решит меня опозорить. Всё тело сковывает. Я не выдерживаю и начинаю рыдать.       От долгого плача начинает болеть голова. В животе противно урчит второй час подряд. Не могу же я умереть голодной смертью между унитазами! Через щель снизу видно мало: кажется, моряк ещё спит, его рука лежит на полу.       Я тихо закрываю за собой дверь и приближаюсь к столу, слыша сильный звериный храп – значит, ещё не проснулся. Залезаю на стойку вместе с ногами. Надеюсь, он до меня не доберется.       Ужиная кинтонами, я представляю самые страшные сцены. Вдруг родители выгонят меня из семьи и отправят в публичный дом за связь с иностранцем, соседи начнут смеяться надо мной и называть «американской подстилкой», а Дафри откажется жениться? — Если Дафри не женится на мне, я буду самой счастливой в Японии.       От внезапно появившейся надежды я волнуюсь ещё сильнее и даже откладываю конфеты в сторону. Мне нужно пройтись и всё обдумать. — Мужчины говорят, я хорошенькая, значит и этому тоже могу понравиться, – тихо шепчу я, – Утром Джаззи-сан придёт в бар и увидит нас вместе. Пусть мы и не сделаем ничего такого, но ото-сан заставит морячка жениться на мне, лишь бы не потерять лицо. Как же разозлится Дафри!       План безупречный. Если я понравлюсь американцу, то он не только женится на мне, но ещё и заберёт к себе. Мысль о путешествии к Гранд Каньону и недавно сделанной Статуе Свободы заставляет моё сердце стучать в три раза быстрее. Но уже через секунду я представляю расстроенное лицо ото-сана. Его бар и дом достанутся какому-то иностранцу. Он не будет воспитывать внука и гулять с ним вдоль залива, не расскажет ему сказки, не купит сливовые лепешки. Нет, идея с американцем слишком глупая даже для меня. Но если не он, то отцом моих детей будет Дафри… Сын вырастет таким же, как он — с мерзкими усами, женской походкой и странным смехом.       Несколько минут я смотрю в одну точку и стараюсь не думать об Америке, пока наконец не признаюсь — с самого начала я хотела выйти замуж за моряка. Ока-сан говорит, влюбленный мужчина готов на всё ради своей любви. Разве он откажется от такой мелочи, как переезд в Японию?       Из раздумий меня вырывает моряк. Он просыпается, оглядывается по сторонам и явно не понимает где находится. Его большие руки трут опухшее красное лицо, но это не помогает. Он хмурит брови и уже собирается встать, когда замечает меня на барной стойке. — Коннити Ва, – улыбаюсь я и киваю головой.       Моряк заторможено отвечает по-английски и повторяет громче, когда не слышит ответ. Я молчу. Он, наверное, думает, будто разговаривает со стеной. Только я правда ни черта не понимаю. Здоровается он сейчас или хочет убить?       Следующие полчаса тянутся медленно. Моряк успевает выпить огромный графин воды и сходить в туалет, перед этим наступив на осколки вокруг стола. Жестами я объясняю ему, что выбраться из «Танцовщицы» мы не можем. Он злится и долбит ногой металлическую дверь, пока я не заставляю его успокоиться, из-за чего он мрачнеет, забивается в дальний угол и становится похожим на демона Ама-но-дзаку.       Этот моряк точно из крепких. Пока он сидит, прислонившись к стене, я успеваю рассмотреть его лицо, которое не забуду до конца жизни. Там, на берегу залива, я видела только высокий рост и крепкое тело, способное вынести все трудности морской жизни. С первого взгляда ему не дашь больше двадцати, хоть в его глазах живёт такая тяжёлая печаль, какую и у стариков встретишь не часто. Широкие брови, высокий лоб, узкий нос и светлая кожа делают его похожим на актёров, играющих английских джентльменов. Сейчас, сидя в двух шагах от него, я замечаю странное впечатление, которое он производит. Сначала кажется, он спокойнее сокола на охоте, но если смотреть долго, то видишь, как он то и дело сжимает губы и впивается в татами тонкими пальцами, пока они не покраснеют.       Я не замечаю, как он оказывается возле меня и протягивает руку. — Крокант.       Я с опаской жму сильную ладонь и не понимаю, зачем он подошёл. — Крокант, – с улыбкой повторяет он.       Он видит, как я ничего не понимаю и кладёт ладонь себе на грудь, снова говорит это слово, а после указывает на меня. Так Крокант — это его имя! — Яшкино Чио, – вот так я и познакомилась с моряком. Волнение сразу уходит. Полвечера мы слушаем пластинки Джаззи-сана и пьём холодный Calpis.       Ото-сан старался сделать "Танцовщицу" похожей на бар в Новом Орлеане, где побывал в молодости. Он открыл её пять лет назад, когда только начал работать в Управлении, но уже что-то чувствовал и старался защитить нас с матерью. Он говорил: если в Японию вторгнутся европейцы, то бар будет хорошим алиби. Я была девочкой, которая не понимала, что может быть плохого в работе отца, пока не догадалась — они не занимаются водоснабжением префектуры.       Думаю, в «Танцовщице» Крокант чувствует себя как дома. Нам обоим нравится Элла Фицджеральд, и мы слушаем новый альбом три раза. Крокант пытается научить меня модному линди-хопу, про который вечно говорят на радио, но я никогда не танцевала прежде и сейчас путаюсь в сложных движениях. Зато он танцует отлично. Смотря на мои странные качания и дёргания руками, он начинает смеяться. Я тоже смеюсь, впервые за вечер полная светлой радости. Думаю, мы оба чувствуем себя частью беззаботной жизни, хоть и находимся по другую сторону океана от неё. Я понимаю — сейчас самый подходящий момент предложить ему навсегда остаться в Японии. Я ухожу в комнату, предназначенную для отдыха Джаззи-сана. Здесь мы храним всё, начиная от забытых гостями вещей и заканчивая старыми игрушками ока-сан. Я перерываю все шкафы, пока не обнаруживаю кое-что нужное.       А вместе с этим нахожу запасные ключи.       Неужели эта связка разрушит весь мой план? Если открыть «Танцовщицу» сейчас, то Крокант завтра даже не вспомнит обо мне. Нам так весело вместе, будет глупо испортить момент. Я открою дверь позже, через час или два. А пока можно закинуть ключи под шкаф.       Когда я выхожу, Крокант допивает третью банку Calpis. Я тут же кланяюсь и протягиваю ему маленький пакет от кока-колы. Мои щёки краснеют. Я так смущена — он точно понял, что у меня есть ключи… Но, кажется, он не замечает моего волнения и с улыбкой берёт пакет. — По-да-рок, — медленно произношу я.       Он разворачивает пакет, но на его лице появляется только недоумение. Неужели ему не понравилась засушенная мидия?! Он не понимает, ничего не понимает. Как же мне тогда показать свои намерения? Если только…       Я выношу из комнаты отдыха сямисэн. Я была ребёнком, когда старая гейша Минеко научили меня играть. Это самое сокровенное, что я могу подарить Кроканту, он должен понять.       Задерживаю дыхание и играю первый фрагмент. Время останавливается, и в голове остаётся единственная мысль — я обманщица, спрятавшая ключ, Крокант сразу раскусил мой план. Но он смотрит на меня, украдкой вытирая слёзы и думая о своём.       Я играю для него «Ласковый весенний дождь» — старую японскую мелодию о самурае, тысячи лет назад полюбившем девушку и теперь рождающимся снова и снова в надежде найти её. Песня проглатывает его, он тонет в мелодии. Может быть, она напоминает ему о доме и семье или других далёких местах, где он счастлив. Мы оба грустим о жизни, которой у нас нет.       После мы долго молчим, думая о своём. Я размышляю о будущем, с каждой секундой убеждаясь всё сильнее — хорошо, что мы с Крокантом заперты. Свадьба с Дафри убьёт меня. Я слышала похожие истории от подруг: родители выдавали свою дочь за старого богатого чиновника, а она умирала от горькой несчастной жизни с нелюбимым мужчиной.       Тишина становится тяжёлой. Я приношу из комнаты семейный фотоальбом, который давным-давно хотела показать Джаззи-сану, но забыла. Я открываю случайную страницу, в надежде отвлечь Кроканта.       Он тут же подсаживается рядом и с интересом рассматривает фотографии. Наши колени соприкасаются, но он этого не замечает . Его палец указывает на одну из карточек: на ней мне четыре года, я стою с огромной сладкой ватой и сердито морщусь. Следующая карточка оказывается ещё смешнее. Здесь снова маленькая я, но уже измазанная углём. Мне нравилось грызть его также, как другим детям нравились персиковые карамельки. Ото-сану пришлось запирать сарай, чтобы я не тащила оттуда угли. — Следующая фотография понравится тебе ещё больше, – зачем-то говорю я по-японски.       На этой странице мы с ото-саном наряжены как актёры кабуки. Он не загримирован, но одет в театральном кимоно. Здесь он молод. Работа не успела состарить его, на лице нет морщин и привычной усталости. Я люблю эту фотографию больше других. Но Кроканту она не нравится.       Он смотрит на меня как на бездомную собаку — с жалостью и презрением, а после медленно вытаскивает из кармана рубашки свадебный кулон, в каких хранят портреты жён или мужей и сложенный газетный лист. Мускулы его лица напряжены. За внешним спокойствием кроется цунами, готовое обрушиться в любое момент. Он не успевает раскрыть кулон и утопить всё вокруг, когда я шепчу: — Фэнси…       Внезапно он начинает плакать. Впервые я вижу плачущего мужчину: в его слезах столько отчаяния, сколько нет ни в одном человеке в мире. Я пытаюсь обнять его, но он напрягается и со всей силы толкает меня на татами. На мгновение перед глазами темнеет.       Когда голова перестаёт кружиться, я вижу, как он держит передо мной газетный лист. Почему-то на первой странице фотография ото-сана и Дафри, а сзади них, на полу, лежит безволосый изуродованный ребёнок, исхудавший до ужасного состояния. Но даже так я узнаю в нём сына Фэнси. Я не понимаю, почему они не положат его на скамейку рядом или не дадут одеяло? После до меня доходит — он давно мёртв. Значит, ото-сан и Дафри убили не только жену, но и ребёнка Кроканта.       Крокант тыкает в ото-сана пальцем и снова показывает на Фэнси. — Я не знала! Я ничего не знала, — мои губы едва шевелятся, — Он говорил, что помогает…       Я пытаюсь оправдаться и сказать хоть слово, но по лицу начинают бежать слёзы. Плач смешивается со смехом. Руки и ноги не шевелятся, перед глазами танцуют разноцветные огоньки. Перед тем, как потерять сознание, я вижу сумасшедший взгляд Кроканта.       Когда я прихожу в себя, то мало что понимаю. Медленно, словно в тумане, дохожу до стойки и залпом выпиваю огромный стакан воды. Тело не слушается. Я трачу целую вечность, прежде чем дохожу до комнаты отдыха и достаю из-под шкафа холодные ключи.       Крокант сидит в углу и рассматривает альбом. Я чувствую себя глупым ребёнком, когда протягиваю ему связку. Он молча уходит из бара.       Утром я решаю пойти к заливу, надеясь увидеть Кроканта в последний раз. Но их корабль уже уплыл. На берегу одиноко лежит засушенная мидия.       В августе на мне женится Дафри. На свадьбе он шепчет, что я обязательно полюблю его, ведь у него самые прибыльные конфетные лавки во всей префектуре. В этот момент я думаю о том, как мы с Дафри наивны в вопросах любви. Так заканчивается лето.