Меч

Вэнь Кэсин в очередной — давно бессчетный — раз оглаживал плечи Цзышу, прослеживал контур мышц длинными пальцами, соскальзывал по выступающим венам, очерчивал границы изображения ветки сливы на предплечье. Обрисовывал каждый цветок, целуя запястье. Замер вдруг, оторвался от кожи. — Там шрам? — удивленно спросил он, повторив контур почти невидимого, давно зажившего следа. Цзышу кивнул. — От чего? — Чтобы меч начал повиноваться, хозяин должен предложить ему достаточно собственной крови. * Цзышу зашипел, разжимая пальцы. Меч с недовольным лязгом упал. Блеснул в глаза отраженным солнцем. — Чтобы меч начал повиноваться, хозяин должен предложить ему достаточно собственной крови, — повторял когда-то Цинь Хуайчжан, показывая своему юному ученику очередное упражнение с мечом. Мелькало белым остриё, продолжая легкие шаги. Рукоять обожгла холодом, когда Цзышу подобрал оружие. Учитель вручил ему Байи совсем незадолго до своей кончины. Меч упрямился. — Меч — не просто инструмент. Меч — твой первый союзник. Твой друг и товарищ. Он станет тебе защитой, если всё сделаешь правильно. И врагом — если будешь небрежен с ним. Шаг — и свист рассекаемого металлом воздуха. Это ощущение — чуждости, отстраненности — не покидало Чжоу Цзышу. Он сделал все, как делал с предыдущим мечом: порезал палец, преодолев себя, оставил кровавый след по всей длине лезвия, оставил меч на ночь без ножен. Утром на лезвии не осталось следов. — Меч — продолжение тебя. Ты должен верить ему, как себе. Иначе — провал. Чтобы одержать верх, вам нужно быть одним целым. Тогда ты не потерпишь поражения. Лезвие упруго согнулось и распрямилось, задело самым кончиком плечо Цзышу, слегка уколов. Все руки Чжоу Цзышу от сгиба локтя до кончиков пальцев были изрезаны. Он израсходовал недельный запас заживляющей мази за пару дней. Раздражение клокотало в нем, клубилось, свиваясь в колючие кольца. Он был зол. На себя, на учителя, на несправедливость в этом мире. На то, что никак не мог ни на что повлиять. Он не был спокоен, поэтому движения выходили смазанными, неправильными. Меч не признавал его. Цзышу посмотрел на свое отражение в узком лезвии клинка. Хмуро сведенные брови, покрасневшие от напряжения и бессонной ночи глаза. — Меч — это ты. Вы одной крови. Цзышу задрал рукав, оголяя предплечья, задумался на мгновение и полоснул по коже, задержав лезвие в порезе. Красные жемчужинки собирались по краю, стекали по кромке клинка к рукояти. Ни одна не упала на пол. Когда тонкая алая дорожка все-таки расчертила кожу, он отнял меч от раны, поморщился. Тонкий порез странно быстро перестал кровоточить. Цзышу глянул на чистое лезвие. Меч удивительно легко теперь лежал в руке. Будто так было всегда. Он больше не был чужим, холодным куском металла. Цзышу взмахнул мечом, выполнил комбинацию ударов. Лезвие послушно дрогнуло, зазмеилось, выпрямилось. Меч стал частью его самого. * — Хм, а мне он не сопротивлялся, — Вэнь Кэсин оставил поцелуй на найденном с таким трудом шраме. — Странные вы люди, ученики школ. Чжоу Цзышу фыркнул, не сдержался. — Потому что тебе не сопротивлялся я. Глаза Вэнь Кэсина полыхнули, и он тут же полез целоваться, преодолевая шутливое сопротивление Чжоу Цзышу.