Упоротость без границ

POV Найлер. Я бежал за Миллер что есть мочи, но она каким-то волшебным образом и со своими коротенькими ножечками с температурой была быстрее меня. Внезапно она остановилась, что отчасти пугало, но в то же время и радовало, так — как мне предоставилась возможность поймать её. Я уже был почти около Гвен когда она упала на землю. Ей что совсем не холодно? Что вообще произошло? Почему она сорвалась с места и побежала? Вопросов больше чем ответов… Я не успел подхватить её, потому она упала на землю, неплохо ударившись головой. Я подбежал к ней, будто фурией пронёсся, и сразу начал осматривать голову, в надеждах не увидеть крови и каких-то значимых повреждений (не хотелось загреметь за убийство, и не докажешь ведь, что не ты).  — Скажи, что ты жива! — я попытался измерить ей пульс, а потом вспомнил, что не умею… В общем, единственное, что я смог сделать это проверить дышит ли она вообще. С меня будто 29856130583469 потов стекло, когда я наконец почувствовал, что она всё же дышит.  — Спаси меня от Сквидварда. — лёжа у меня на коленях, промямлила Гвен. Честно, меня уже даже не волновало какой бред льётся из её рта, главное, что она жива! Подняв её на руки, что далось мне не очень легко, нет не так. Я чуть не высрал сердце и не выплевал свои кишки, пока донёс её до дома. Не скажу, что я силач, наверное даже самый слабый из всей нашей группы в физическом плане, но даже не думал, что донести Миллер будет для меня так трудно. С горем пополам я всё же допёр её до дома и принялся, используя все свои медицинские познания, лечить её.

***

POV Гвен.

 — Я умираю. — хрипела я, в попытках дозваться хоть до кого-то, чтобы мне принесли наконец мой чай. Слева от себя я услышала как засмеялся Луи, который вместе с Гарри рубился в приставку. Ну ну, смейся — смейся. Я перекривляла его, и он настолько возмутился, что даже упал с дивана, и тут уже была моя очередь смеяться, а мой смех подхватил и кудрявый.  — Смеётся тот, кто смеётся последним! — кричал он, чуть ли не в слезах и размахивал рукой как дедуля, машущий тростиночкой своей в попытках добиться справедливости.  — Смеётся тот, кто умеет смеяться, — подметила я. — Тот кто смеётся последним — обычно тормоз. На мою реплику Гарри только больше засмеялся и теперь напоминал больше тюленя, который умирает от приступа эпилепсии. Луи же ещё больше надул губы, изображая обиженную девчушку — девятиклассницу. — Завтра же нажрусь водки, буду курить, драться и трахну какую-нибудь недотрогу. — именно с такими возмущениями Томмо и ушёл из комнаты, как я поняла, плакаться в туалет.  — Какая у него задница. — признаюсь, я не хотела сказать это вслух, но оно само как-то вырвалось, даже раньше чем это дошло до меня самой. Глаза Гарри тут же полезли на лоб непонятно от чего: то ли потому, что я вообще сказала это, девушка же как никак; то ли потому, что я сказала это не про него, не про самую прекрасную и замечательную задницу мира. - Что? — кудрявый всё прекрасно услышал, но до его воспалённого мозга так и не могли дойти мои слова. — Ты же девушка! — Да? Вот дерьмо! — я расстроено опустила голову и вновь прокашлялась. Краем глаза я увидела, как кудрявый сдерживался чтобы не ударить меня за мою язвительность. Его кулаки были плотно сжаты, а на скулах играли желваки. Больше мы ни о чём не говорили. Стайлс сам играл, а я сидела и наблюдала то за игрой на экране, то за ним. Знаете, бывает, встретишь настоящего красавца, а потом поговоришь с ним, и через 5 минут он скучный, как кирпич. А бывают другие. Знакомишься с ним и думаешь: «А ничего, нормальный». А потом узнаешь его поближе и понимаешь, что лицо ему подходит, как будто на нем написана вся его сущность. И он вдруг начинает казаться таким красивым… Вот именно это сейчас происходило у меня в голове, стоило мне глянуть на задумчивого Гарри. Вот тогда, в ванной с аптечкой от него исходила такая своеобразная аура красоты, звучит странно — согласна. И вот сейчас я смотрю на кудрявого… Он настолько красивый. Его глаза, походившие раньше на какой-то блевотно-болотный цвет, сейчас они кажутся мне до невозможности уникальными. Не болотом, а целой вселенной. Ненавистные мне кудри вздрагивали и подпрыгивали каждый раз, как парень начинал психовать. Он матерился и возмущался, начиная проигрывать, а его кудряшки телепались из стороны в сторону, полностью растрепав всю причёску. Так хотелось схватиться, потянуть за эти кудри… Романтический загар красиво оттенял скулы. И тут взгляд опустился на губы. Они почти всё время были плотно сжаты, а брови нахмуренны. Шиповник, дикая роза — вот на что похожи его губы! Только сунься — и пара-тройка царапин тебе обеспечена. Или того хуже — глубокий порез. За своими размышлениями я не заметила как уснула, оно и не удивительно — температура отдаёт своё. Разбудил меня никто иной как Гарри. Он чуть ли не ногами пинал меня в бока, а у меня это всё отдавалось такой болью, так ломило тело, что я готова была сама себе переломать кости, а потом повставлять обратно.  — Ты как? — он увидел, что делает мне больно, а потому сразу опустился на диван рядом и обеспокоенно взял за руку. Другую ладонь он положил мне на затылок, не отрывая взгляда от моих глаз. Мне снова казалось, что перед моими глазами не болото, а целый мир, вся вселенная. Его вопрос был проигнорирован, и никого это совершенно не волновало. Он с каждой секундой оказывался ко мне всё ближе, и ближе, и остановился лишь когда мы могли чувствовать наше дыхание на губах друг друга. Вот я не знаю, что со мной происходило, но не хотелось ни язвить, ни вообще говорить что-либо. Он касается моих губ, пальцем ведёт по краешку рта и рисует его так, словно он вышел из-под его руки; так, словно мой рот приоткрылся впервые, и ему достаточно зажмуриться, чтобы его не стало, а потом начать все сначала, и он каждый раз заставляет заново родиться мой рот, который он желает; мой рот, который выбран и нарисован на моём лице твоей рукой; мой рот, один из всех избранный волею высшей свободы, избранный тобою, чтобы нарисовать его на моём лице твоей рукой; рот, который волею чистого случая (и я не стараюсь понять, как это произошло) оказался точь-в-точь таким, как и твой рот, что улыбается мне. Ты смотришь на меня, смотришь на меня из близи, все ближе и ближе, мы играем в циклопа, смотрим друг на друга, сближая лица, и глаза растут, растут и всё сближаются, ввинчиваются друг в друга: циклопы смотрят глаз в глаз, дыхание срывается, и наши рты встречаются, тычутся, прикусывая друг друга губами, чуть упираясь языком в зубы и щекоча друг друга тяжелым, прерывистым дыханием, пахнущим древним, знакомым запахом и тишиной. Мои руки ищут твои кудри, погружаются в их глубины и наконец ласкают их, и мы целуемся так, словно рты наши полны цветов, источающих неясный, глухой аромат, или живых, трепещущих рыб. И если случается укусить, то боль сладка, и если случается задохнуться в поцелуе, вдруг глотнув в одно время и отняв воздух друг у друга, то эта смерть-мгновение прекрасна. И слюна у нас одна на двоих, и один на двоих этот привкус зрелого плода, и я чувствую, как ты дрожишь во мне, подобно луне, дрожащей в ночных водах. Мне страшно подумать о том, что это когда-нибудь кончится. Внезапно меня как будто кто-то толкает в плечо, и Гарри растворяется, словно призрак из Средневековых сказок.  — Гвенни, просыпайся! — я тут же распахиваю глаза, а вместо кудрявого передо мной уже обеспокоенное лицо Найла. Ещё несколько секунд до меня доходило, что это был лишь сон. Но настолько правдоподобный сон, что даже Найл сейчас кажется менее реальным, чем мой сонный Стайлс. — Я принёс тебе чай. А что это ты покраснела? Что, снились потрахушки? Хоран заставил меня смутиться, а сам стоит себе, улыбается, такой весь невинный, такой правильный и хороший. Складывается впечатление, будто за свои сны и мысли в аду гореть буду только я. - Нет, — я сижу, и не могу придумать что ему ответить. Как будто весь сарказм из меня выперли. Это выглядит так, будто я пытаюсь заглянуть в свою голову в поисках Сарказма. Открываю дверь своего подсознания и пытаюсь докричаться до Сарказма. А вместо него по полу просто катиться перекати поле. А всё потому, что у кого-то чертоги разума, а у кого-то (намёк все поняли, да?) каморка, что за актовым залом. Блондинчик, видимо, и сам не ожидал моего молчания и решил перебить его просто какими-то разговорами.  — Я с Лиамом и Гарри поедем завтра на весь день к Саймону. — он сказал это даже грустно немного. — Не умрёшь тут без меня?  — Кто же мне чай принесёёёёёт - то?! — заорала я, как фазан, которого расчленяют и фасуют по пакетам для продажи. Понимаете нужно показывать всем своим видом, что ты немного ебанутая. Даже если не ебанутая. Просто это немного странно, если баба вообще не ебанутая.  — Я найму для тебя кого-то! — мы с Найлом делали вид, что вот — вот забьёмся в истерике. Мы обнялись и начали играть в игру: «Кто кого переорёт и переплачет». Так и проходили мои тяжёлые будни. Сопли, слюни, слёзы, диван и желчь, которой я пытаюсь заплевать всех и каждого.