Лягушка-Отравительница
19 ноября 2022 г., 16:55
Сборник «Салфеточки». Сказка «Лягушка-Отравительница»
«– Нет, это неправда, что ты волшебник! – Но это так. Я и правда волшебник… Только очень злой – я заставляю людей жить.» История моя начинается весной. То была ранняя сибирская весна, обвисшая серебристыми сосульками и осыпанная словно манкой поздним снегом. Тогда как бутоны на болотах расцветали лягушки. Это были очень красивые создания с приятным певучим голосом, что нередко заманивал случайных путников к ним в топь. Вина в том не их, ведь кто может запретить красиво петь? Только глупец и безумец. Весной таких безумцев становилось все больше и больше – словно мухоморы они покрывали землю. От одного такого безумца я и услышал историю о… И здесь я начинаю. Дул ледяной еще зимний ветер, свистел в ветках деревьев сбивая прилетевших птиц с ног и бросал их камнем вниз. Неловкий птенец в такую жуткую недружелюбную погоду может и околеть. Слои снега накрывали землю все выше и выше. Дорогу замело и не видно было конца черный теням деревьев и белизны одеяний зимы. Путнику следовало бы поостеречься и побоятся внезапной непогоды уйти к себе за печку в местном трактирчике и затихнуть не дыша. Конечно, был и ночлег, что словно в какой-то народной сказке возникал на миг в глуши беспокойного леса. В свете сироты-Луны возникал силуэт двух хилых лачуг, прогнивших насквозь и, казалось, готовых обрушиться на тех бедолаг, что приняли это место за приют. Но все же, хоть издали всем был неприятен вид покосившихся стен и провисшей крыши, но теплый свет из окон и седой дым манил странника к себе. В том ненастном доме жил местный герой – покоритель и завоеватель Ермак по прозвищу Сквозной и его оруженосец горбатый карлик Василий Самоед. Жили они в отшельничестве уже давно, и всем позабылись, ходила даже байка, что эти двое уже отжили свое и ушли за реку Стикс, но напротив несмотря на долгий срок их странной жизни они оставались живы. Пили чай, клубился едкий дым гнилой заварки, а в стаканах плескалась зеленая болотная вода. К чаю были сухари, проеденные долгоносиком отчего-то водившегося у них всегда. Молчали, не к лицу было разговаривать все то время, что они жили рядом. Редкую тему для разговора обсасывали до ссадин на языках. Любили раскладывать карты, и теперь перед ними была колода, играли в дурака. Оба выигрывали, как бы не старались они поддаваться друг другу. Под конец всегда оставалось чем бить и была ничья. И теперь никто не выиграл. – Скучно, Ермак Демьянович, расскажите, что-нибудь о себе, какую-нибудь вашу увертюру. Как например у вас выскочило рядом с именем прозвище Сквозной? Не уж то вы были ранены? – Василий, скучно – прочисть поддувало от золы, а-а меня не тревожь. Уж больно много ты будешь знать, если я расскажу тебе о Сквозном Ермаке. – Ну а все же? – спросил горбун, шевеля кочергой в темноте печи. Его маленькие ручонки были покрыты вздувшимися волдырями. – И-и все же тоже не расскажу, – помолчал Сквозной, но отпив из стакана чаю продолжил, – Хо-отя, можно… Ермак так звали меня в том местечку, где жил мой отец и до-о него мой дед. Было там одно болотце, где услышал я однажды… Дверь открылась и на пороге оказался покрытый снегом потрепанный путем странник. Пришелец прошел в избу и упал навзничь. Из его сердца торчала яркая зеленая стрела. Она была похожа на молнию, и появлялась на мгновение, попадая в такт затихающему сердцу. – Ох, глупец! Хватай его, Василий, ложи на скамью! Двое подхватили путника и увидели, что тот был совсем юнцом. – Ну, а кто же еще, Василий, кто же еще, – приговаривал Ермак Демьянович раскрывая грудь умирающему, – дай ему надышаться, может еще оклемается… – НЕ ТРОЖЬ! –закричал не своим голосом покоритель и завоеватель, увидав как карлик тянется к стреле, – это не твое дело, Василий. Пусть сам ее вытащит, вот, уже и дышит ровнее и должен вскоре открыть глаза. Показалась брешь, я вижу его белки! Как они покраснели от слез. Знаком-мо, – промычав заключил Сквозной. Ермак осмотрелся по сторонам и подозвал Василия. Тот прошептал ему что-то на ухо, и горбун убежал из избы. Послышались его скрипучие шаги к другой хижине. – Эх ты, горемыка, слышишь меня то? – Ермак поднес ухо к губам пришельца и услышал полушепот, который если мог сорвался бы на крик. Но кричать было нельзя, невозможно, оставалась лишь шептать: «Сволочи… падаль… паскуды…». Ермак Демьянович хмыкнул и утер свои спутанные и покрытые жиром усы. У него была еще щетина, не уходящая в бороду и пара волос на макушке, вот и все лицо. Остальное было слишком просто и плоско, не старалось бросаться в глаза. – Если тебе она так противна, то можешь сразу дернуть стрелу из сердца и погибнуть навсегда, – добавил он к своему жесту. Странник замолчал и поглядел на Ермака. Сейчас он ему казался гигантом, великаном. – Вы Ермак? – вытянул он звуки из своего дрожащего бледного рта. По его щеке пробежала невольная дрожь. – Да, я Ермак Демьянович Сквозной, а ты значится мой соотечественник. Страшное дело, как люди по моим стопам все еще идут, ведь я же на себе показал, что будет, если зайти… – Да, но ведь охота послушать, – не дал закончить покорителю пришелец. Ермак помолчал. Его грудь захрипела наполнилась прелым кислым воздухом комнаты. Кривые пальцы забарабанили по столу. – Не первый ты и не последний, кто сюда придёт за мной. Я могу тебя вылечить, да, впрочем, мне твоего мнения и не нужно, пока ты нездоров, ты невменяем, – Ермак подошел к стене и демонстративно отвернул старое пыльное зеркало к стене. Затем выглянул в разбитое окно, увидел приближающегося Василия, подошел к раненому. Тот лежал все также, как его и положили, только голова его следила за Сквозным. – Пойдем, дружок, – неожиданно мягко и с улыбкой сказал Ермак. Он вдруг обратился в черта, хитрого и двуличного, что не всегда скажет правду, но соврет обязательно, – всего готово, светик! Сквозной подхватил на плечо странника понес его в соседнюю хижину, оказавшейся баней. Василий, завидя своего господина поспешил за ним. Он же и закрыл дверь предбанника, когда все трое оказались внутри. Баня пропахла насквозь жженой плотью и гарью, плесенью и сыростью. Раздев пришельца и раздевшись сами, они, повязав на поясе серые от пепла полотенца, поволокли смирившегося в парилку. Там остался лишь один из двоих – Василий Самоед, а Ермак вышел и закрыл дверь на щеколду, что единственная во всей постройке был хорошо сделана и выглядела крепкой. Как только зашипела вода на камнях послышались крики странника, извивающегося под веником Самоеда. Ермак, стоявший рядом и слышавший вопли, приговаривал, словно молитву: – Его самоед прокипятит, и он и людей полюбит, и лягушек… За дверью уже не человеческим голосом молили отпустить. Но и тогда Ермак не открыл щеколды, а лишь прислонился к двери и продолжал причитать: – Ах ежели он пришел ко мне в надежде на приют родственной души то это он зря… Ведь я-то лучше других могу понять, что лучше жить, а не сгнить, словно это место, – договорил он и провалился ногой под одну из досок. Из образовавшейся дыру подул скрипучий ветер, приносящий исподнизу смрад и вонь. Затем Сквозной отодвинул щеколду. Из предбанника выпал человек. Его кожа зацепилась за мизинец на ноге и висела будто парашют. Ермак его поднял и подал кожу, слезшую с него во время экзекуции. Пришелец прикрылся ею, словно полотенцем. Зеленая стрела, пронзавшая его тело, находилась в руках у Василия. Она больше не переливалась и не мерцала, но отливалась однородным спокойным цветом. – Я…– было начал пришелец, но завидя сумасшедший взгляд Ермака осекся и потупил взгляд. Сквозной прочистил горло, рассматривая стоящего без кожи пред ним человека и заключил: – Ежели «я», так тебе стоит остаться, иначе я тебе сам эту стрелу в глотку вгоню, – прошипел Ермак Демьянович, – одевайся и… арш в избу, поспишь на сене, Василий натащит. Сквозной по-солдатски развернулся и вышел из комнаты, оставив Василя с совершенно голым странником. С трудом натянув раскисшую и протершуюся в некоторых местах кожу и одев поверх одежду путешественник прошел с карликом в дом. Из-за печи горбун достал вилами два-три прутика соломы, затем нагнулся и поломал их руками, образовался большой стог. Скинув с себя полотенце, горбун отдал его страннику, по-доброму, без прежнего угара, настигшего его в парилке. Утром пришелец сбежал, как делали все, кто попадал в хижину на болотах.
