Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

Ольга тихонько вошла в хижину Кантора. Больной то ли спал, то ли бредил. Он что-то говорил на родном языке, быстро, сбивчиво, будто боясь, что ему помешают. — И в полночь на край долины увел я жену чужую, я думал — она невинна… Я сонных грудей коснулся, последний проулок минув, и жарко они раскрылись кистями ночных жасминов. А юбки, шурша крахмалом, в ушах у меня дрожали, как шёлковые завесы, раскромсанные ножами. Я сдёрнул шёлковый галстук. Она наряд разбросала. Я снял ремень с кобурою, она — четыре корсажа. За голубой ежевикой у тростникового плёса я в белый песок впечатал её смоляные косы. Её жасминная кожа светилась жемчугом тёплым, нежнее лунного света, когда скользит он по стёклам. А бёдра её метались, как пойманные форели, то лунным холодом стыли, то белым огнём горели. И лучшей в мире дорогой до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица… В песчинках и поцелуях она ушла на рассвете. Кинжалы трефовых лилий вдогонку рубили ветер. Я вёл себя так, как должно, цыган до смертного часа. Я дал ей ларец на память и больше не стал встречаться, запомнив обман той ночи у края речной долины, — она ведь была замужней, а мне клялась, что невинна. * Ольга села у изголовья. Кантор выглядел таким несчастным, таким измученным. — Не бойся, — сказала она, — я тебя не брошу. _____________ * Ф.Г. Лорка Глава 260-а. Смейтесь надо мной Кантор открыл глаза. Они были в красных прожилках. — Диего, — всполошилась Ольга, — ты как? Кантор подумал. — Не знаю. Что это со мной? — Сотрясение мозга. — Не помню, — сообщил он и приподнялся. На темени у него была здоровенная шишка. — Лежи, — умоляюще сказала Ольга, — рано еще. Все целители говорят — лежать, а сколько — потом скажут. — К демонам такую жизнь, — буркнул Кантор, но лег. — Я с тобой посижу, только не вставай. Ну хочешь, расскажу что-нибудь? Не страшное и веселое. — Ты мне и так всегда рассказываешь, — смягчился Кантор, — давай лучше я тебе. — Ты же сам говорил, тебе ничего по работе рассказывать нельзя. Или секретное, или страшное. — Я сменил работу, — напомнил Кантор, — теперь я звезда сцены. Хочешь, я тебе стихи почитаю? Ольга с испугом вспомнила только что услышанное, а потом — стихи о быке. Но Диего впервые сам захотел что-то рассказать. И она сдалась. — Это старинное, — объявил Диего. — Были у нас два классика, очень злые на язык. Я их больше всех люблю. — Еще бы, — невольно улыбнулась Ольга. — Ну да. В общем, это ирония. Не все же пафос разводить. И начал ровным негромким речитативом, стараясь не поворачивать больную голову: — Жизни радуюсь земной — Смейтесь надо мной! С дичью золотое блюдо Стольник принцу подает. Но у принцев тьма забот, Так что я живу не худо, Хоть частенько сыт покуда Колбасою кровяной — Смейтесь надо мной! Вдохновлен далекой целью, Бороздит купец моря, Я же трачу время зря, Предан праздному веселью, Тешась соловьиной трелью Больше, чем тугой мошной — Смейтесь надо мной! Что ни ночь, Леандр влюбленный, Не страшась ветров и скал, Геллеспонт переплывал. Мне же с дамой благосклонной Любо в лодке плоскодонной Плыть излучиной речной. Смейтесь надо мной! Шутки Купидона грубы — Горьким в том примером нам Служат Тисба и Пирам. Мне другие игры любы. Меч в себя? Нет, лучше зубы В окорок вонзить свиной. Смейтесь надо мной! * _______________ * Луис Гонгора Вторая внеочередная глава), чтобы поддержать всех израильских (и остальных) френдов, включая меня саму. Глава 260-б. — Хочешь еще? — спросил Кантор. Он даже слегка оживился, глаза заблестели, сквозь смуглую кожу пробился румянец. — Хочу, — ответила Ольга и тут же добавила: — а тебе не вредно? — Мне полезно, — ухмыльнулся Кантор и тут же скривился, — мать твою так… — Больно? — испугалась Ольга. — Ничего, — мужественно соврал Кантор и добавил: — я потихоньку. Ну, так я про тех двоих классиков еще не досказал. Первый был сын чиновника, судейское семя, зануда тот еще, но, как видишь, иногда его пробивало на веселье. А вот второй был кабальеро, голубая кровь, мать фрейлина, отец придворный. Злоязычный был, как дьявол, со многими на ножах, и буквально тоже — дуэлянт был тот еще, хотя зрение имел слабое и носил очки. Сатиры писал такие, что перед дамами читать неудобно. Сидел за них в тюрьме, а когда вышел, скоро умер. Вот тебе путь поэта, прямо образец. В общем, слушай. Только прости, он и над женщинами смеялся тоже… — Чтоб воспеть улыбку милой, Жемчуг песнопевцу нужен: Как же он прославит зубки, Не упомянув жемчужин? А вот зубы коренные, Не в пример передним, нищи, Хоть на них лежит забота Пережевыванья пищи. В мадригалах и сонетах Непременнейшие гости — Перламутровые ушки, Носики слоновой кости. Чем же провинились локти, Что о них молчат поэты? Челюсти, виски и скулы Тоже вовсе не воспеты. В виршах множество сравнений Для слезинок вы найдете, Но не сыщете полслова О слюне и о мокроте. Плачет дева — сразу бисер И роса идут тут в дело; Ну, а что мне надо вспомнить, Если милая вспотела? Кудри — золото; но если, Веря стихотворной справке, Локон я подам меняле, Выгонят меня из лавки. Были женщины из мяса И костей; теперь поэты Видят розы в них и маки, Лилии и первоцветы. Эх, зеленщики-поэты! Женщинам вы не польстили, Прелести их воспевая В этом травянистом стиле. Нет, с кораллом целоваться Было б делом невесёлым, Так же, как лобзать гвоздики Сладостно лишь разве пчёлам. Очи зарятся на деньги, А уста подарков просят, И, однако, виршеплёты Без конца их превозносят. А ведь есть тихони-бёдра, Бессеребреницы-ляжки, Коим не присущи зависть И спесивые замашки. Вот кому за бескорыстье Посвящать должны поэты Оды, стансы, и канцоны, И романсы, и сонеты. А рубинам ненасытным И сапфирам завидущим Лишь презренье вместо гимнов Пусть достанется в грядущем. Алчные уста, о коих Приторный несете вздор вы, Называть бы надлежало Устьями бездонной прорвы. Глазки, в коих блещет жадность, Это язва моровая, Зубки, рвущие добычу, — Хищная воронья стая. Разорительны прически, Так что волосы — бог с ними — Даже черные как сажа Могут зваться золотыми. Знай, слагая гимны зубкам, Не вкусишь ты жизни мирной: Тощей стервой поперхнёшься Или будешь съеден жирной.* _______________________ * Франсиско де Кеведо Глава 260-в. Изгой (Третья внеочередная глава, чтобы поддержать всех израильских (и остальных) френдов, включая меня саму.) - А знаешь, что я в детстве больше всего любил? - спросил Кантор. - Ну, совсем сопляком, лет в двенадцать. Когда главный вопрос - мужчина ты или так, мамочкин сынок. Вот это, что сейчас расскажу, мне тогда попалось, сборник дома был. Это тоже из наших классиков, но поздний. Я на нем просто помешался. Вот это, думаю, кабальеро. Вот это боец. Сдохну, но стану таким же... - И что? - спросила Ольга, почувствовав паузу в монологе. - А то, что оказался он не кабальеро, не бойцом и вообще, как у нас говорят, не знал, с какой стороны у ножа лезвие. Именно мамочкиным сынком он и был. Поэт, лентяй, ученье бросал несколько раз. Стихи и театр - а прочее побоку. Этакий романтический разгильдяй, вроде нашего Орландо. Да еще вдобавок, ну... не по женщинам он был, в общем. Казнил его каудильо после очередного переворота, причем поговаривали, что именно за это. И он мой любимый поэт. А теперь слушай. Антоньо Торрес Эредья, Камборьо по росту и виду - Шагает с ивовой палкой В Севилью, где нынче коррида. Смуглее луны зеленой, Он чинно и важно шагает Его вороненые кудри Глаза ему закрывают, Беспечный, на полдороге Нарезав лимонов спелых, Он ими швырялся в воду, Ее золотою сделав. Беспечный, на полдороге Он взят был почти задаром; Ему закрутили руки Крест-накрест назад жандармы. День медленно отступает, Как тореадор; небрежно Плащом перебросил вечер И машет над побережьем. Оливы давно томятся И жаждут ночной прохлады, И бриз к ним летит, как всадник, И горы ему не преграды. Антоньо Торрес Эредья, Камборьо по росту и виду, Среди пяти треуголок Идет, стерпевши обиду. Антоньо, тебя подменили? Ведь, будь бы Камборьо вправду, Уже бы пять струй кровавых Фонтаном брызнули кряду! Нет, не цыганский сын ты, Не настоящий Камборьо! Видно, цыган не стало - А знали бесстрашных горы. Ножи их покрыты пылью, Ненужные год от года... Его под вечер, в девять Встречают тюремные своды. Меж тем лимонад жандармы Пьют и вкушают отдых. Его под вечер, в девять, Скрывают тюремные своды. Меж тем отливает небо, Как конский круп после бега.* _______________________ * Федерико Гарсия Лорка