Последнее Рождество для двоих

Феликс сидит, сжавшись всем телом и закрыв голову руками. По щекам текут слёзы, а ноги, напряжённо сведённые коленями, трясутся и впиваются друг в друга до боли. Но боль эту парень не чувствует. Всё, что владеет им на данный момент – ужас. Он сковывает каждую клеточку тела, заставляя замереть, как статуя, и не прислушиваться к мерзким ощущениям от затекающих конечностей. Потому что лишнее движение, шорох – и его сразу обнаружат. Найдут, после чего, вероятно, будет очень больно. И это самообман, потому что Хёнджин его найдёт так или иначе. Он лишь оттягивает этот сладкий момент, неспешно бродя где-то рядом, но уже чуя присутствие маленького напуганного человека. Тихие, скользяще-плавные шаги утопают в мягком пушистом ковре, а затем растворяются в дальней части квартиры. Высокая тень скрывается за стеной, оставив за собой шлейф опасности и напряжения, пронзающий воздух, как вязкий, липкий кусок пластилина. Поглощающая тишина ввинчивается в мозг, превращаясь в оглушительный, противный ультразвук. Словно всё вокруг замерло и напряглось в ожидании внезапного, разрушительного взрыва наподобие того, что уже произошёл мгновениями ранее. Тогда ничего не предвещало беды. Тёплая гостиная была наполнена приятными, родными запахами любимого какао и парфюма Хвана, только вернувшегося с работы. В духовке ожидал готовый брауни, гирлянды уютно мигали на стенах, создавая атмосферу абсолютной идиллии, праздничного гнёздышка. И посреди этого всего находился Феликс, счастливый, довольный и предвкушающий приятный праздничный вечер с родным человеком. Но вовсе не то, что он проживает сейчас. Весь пол усеян остатками праздника, когда-то царившего в этой комнате. Поваленная большая ёлка лежит в окружении осыпавшихся иголок, ошмётков мишуры и искусственного снега. Осколки разбитой новогодней посуды устилают гладкий ламинат опасным острым ковром. Штора почти до конца сдёрнута с гардины, та от тяжести съехала на бок, и вот-вот грозится упасть прямо на Феликса, который зажался как раз между окном и диваном в единственном потайном уголке посреди этого разгрома. На губах ещё ощущается привкус от нежного поцелуя, который стал последним за этот вечер и был подарен Ликсу в порыве искренней, всепоглощающей нежности, которой у Хёнджина всегда было в переизбытке. И ощущение это кажется полным сюром, потому что, остро контрастируя с ним, теперь дёргает и ноет недавно порезанный палец. Ведь именно он и спровоцировал приступ ярости у Хвана. Всё началось с момента, когда маленькая алая капля, выскользнув из-под вспоротой неосторожным движением кожи, упала на мягкий ковер и застыла там блестящей бусиной. Перед глазами Ли до сих пор стоит резко исказившееся лицо Хёнджина, который словно сошёл с ума в долю секунды при виде этого маленького, но рокового пореза. Тело инстинктивно подрагивает, вновь и вновь проживая недавние жуткие моменты. Когда от стихийных, сильных ударов озверевшего парня вещи разлетались об стены, поднимая грохот и звон. Когда Ликсу прилетел осколок по щеке, задев нежную кожу и оставив еще одну царапину... В тот момент резко кольнувшая боль отрезвила и помогла вспомнить про самосохранение. Прекратив попытки докричаться до бесновавшегося хёна, Ли отбежал к окну, чтобы затем просто спрятаться от этого шума и разрушения. Он понял тогда одно: Хёнджин бы его точно услышал. Не с первого, так со второго раза. Так отчаянно Феликс ещё никогда его не звал. Но с этим существом все слова только растворялись в пустоте холодных, помертвевших глаз. И глаза эти не видели ничего прежнего вокруг. Феликс до сих пор не может поверить, что всё так обернулось. Слишком быстро оттенки вечера изменились с позитивных на эти. Но робкий взгляд сквозь пальцы – и он видит неподалёку на мягком пушистом ковре маленькую деталь, которая мигом возвращает его в реальность. Беспощадную, молчаливую и наполненную лишь одним чувством - страхом. Мини-копия кровати из подробного макета комнаты. Такие они вместе с Хёнджином собирали каждый год на Рождество, в качестве традиции совмещая сразу два праздника – вторым являлась их годовщина, приходившаяся как раз на то же число. К нынешнему году на полке для коллекций уже стояло несколько собранных комнаток. И в этот раз на очереди была мини-спальня, которую Ли очень долго выбирал из нескольких вариантов под беззлобное ворчание своего старшего. Но вместо пополнения коллекции сейчас её частицы в полном хаосе усеяли пол всей квартиры. Какие-то уже были раздавлены, превратившись в бесполезные маленькие осколки и гармонично вписавшись в общую картину полного разрушения и беспорядка. Только эта кроватка и уцелела. Разве что аккуратное тряпичное покрывало съехало на бок, а подушки разлетелись вокруг. И теперь эта картина словно издевается над Феликсом, искажая его некогда радужную реальность таким маленьким, но грустным образом. В носу особенно сильно щипает, и парень, не выдержав и забывшись на секунду, тихонько всхлипывает. Этот звук в царившей тишине кажется таким оглушительным, что бедняга тут же вжимает голову в плечи, ожидая моментальный ответ в виде сокрушительного удара – такого же, какими Хван некоторое время назад разносил их дом, беспощадно уничтожая всё, что собиралось столько времени с такой любовью и теплом… Но ничего не происходит, словно мир затаился и не дышит вместе с напуганным парнем. Только где-то в глубине квартиры слышится мимолётный шорох: кажется, оставленное ранее полотенце соскользнуло с кухонной столешницы. Для Феликса даже этот звук подобен страшному приговору, который заставляет ещё долго сидеть, вжавшись спиной в стену и напряжённо ловя каждый посторонний шум в ожидании неизвестности. Время тянется медленно, кровь застывает в конечностях, и их начинает многообещающе покалывать и сводить. А вокруг всё та же ватная тишина, которая создаёт ощущение нереальности происходящего. О, как бы Феликсу хотелось, чтобы это оказалось нереальным... Чтобы он зажмурился, погрузившись на миг в темноту, а потом, открыв глаза, обнаружил себя в кровати посреди ночи. И весь этот образ разгромленной квартиры, изменившегося Хёнджина, и его самого, сжавшегося в маленький напряжённый клубок - всё это моментально развеялось бы, слетев с губ вместе с облегчённым выдохом... Но ощущения реальны. Спина, которую сводит; трясущиеся руки; ноги, которые уже основательно затекли; ноющие порезы. И привкус солёных слёз на губах. Минута, две или десять... Ночь тянется медленно и издевается над парнем, сливаясь в сплошное, неразборчивое пятно, которое окутывает и лишает возможности понимать и чувствовать происходящее вокруг. Отрезает остальной мир, оставляя наедине с этой неизвестностью. Из-за этого начинает казаться, что прошло несколько часов и скоро наступит утро. Да и тишина висит в воздухе слишком долго, создавая обманчивое впечатление, что в квартире больше никого нет. И Феликс, немного осмелев, всё же отнимает руки от лица, чтобы окинуть нервным быстрым взглядом окружающую обстановку. Вокруг совсем неуютный полумрак: помещение освещается только небольшой тусклой гирляндой, свисающей со спинки дивана, да светом из-за штор – за стеклом уже вовсю развернулась ночь, которую пронзают тысячи мелких горящих окон города. Кроме беспорядочно разбросанных силуэтов на полу, больше ничего подозрительного не видно. Но Ликс не расслабляется – он вдруг остро почувствовал чужое присутствие совсем рядом. Это словно дуновение ветерка, и почти физическое ощущение чужой энергетики: дикой, животной, пронзительно ледяной. Которая своими острыми шипами вплетается под кожу вместе с чувством неминуемой опасности, чтобы взорваться затем в грудной клетке оглушительным сердцебиением. Оно отдаётся в ушах, колотит в виски, а затем гонит по ним маленькие капельки холодного пота. Взгляд напряжённо сканирует одну тень за другой, ожидая в любой момент подвоха. Тело напряглось сильнее, готовое в любой момент подскочить и сопротивляться. Мышцы ни на миг не расслабляются. Он готов защищаться… Точнее, он очень старается быть готовым. Страх сменяется каким-то отрешённым отчаянием, и Ли приходится крепко стиснуть зубы, чтобы не стучали по инерции. Когда он резко делает рывок вперёд, ощущения такие, будто шагает с обрыва в пропасть. Это единственный шанс на спасение – ринуться, что есть силы, к входной двери, уповая лишь на чудо. Сейчас же разгар Рождества, там за дверью люди, которые наверняка празднуют, гуляют... Наверное, глубоко в подсознании Ликс понимает, что ему не уйти так просто – вряд ли существо, недавно бывшее Хёнджином, не сможет догнать его. Но эта отчаянная вера подстёгивает и не даёт окончательно скатиться в пропасть своего ужаса. Потому что если Феликс поддастся – будет только хуже. Пусть он лучше попробует побороться за жизнь. Но как же трудно это даётся! Все движения кажутся преувеличенно ломаными и отрывистыми, тяжёлыми. Парень, сохраняя равновесие, хватается за подлокотник мягкого дивана, и эта тёплая ткань ощущается чем-то инородным, чужим. Словно он схватил отрывок из другого, прошлого мира. Уютного, беззаботного и радостного. Трясущиеся ноги еле выдерживают, когда Феликс всё же выпрямляется и опирается на них полностью. Он уже чётко понимает, что сейчас встаёт, возможно, навстречу своей гибели. Но оставаться и дальше на месте тоже уже не может, потому что иначе сойдёт с ума от напряжения. В голове заевшей заставкой сменяются кадры с радостным лицом Хвана, в ушах звучат отзвуки их общего смеха и разговоров. Эти образы тускло мигают в наступившем мраке, словно та единственная уцелевшая гирлянда на диванной спинке. Наверное, именно это состояние имеют в виду, когда говорят: «перед смертью вся жизнь пронеслась перед глазами»... Увы, от внимания парня ускользает лёгкое движение сверху. Оно - первый робкий мазок, влекущий за собой картину очередной беды. Это гардина всё-таки сдалась, когда Ли задел штору плечом, и теперь поехала вниз под тяжестью плотной ткани. Ещё немного – и приземлилась бы прямо на голову… Но лёгкий порыв воздуха теперь уже по-настоящему щекочет мокрые щёки, а затем на Феликса падает тень, загораживая вид на ночной город за окном. Взгляд робко скользит по силуэту, возникшему напротив, и останавливается на чужой руке, которая уже держит гардину в паре сантиметров от макушки Ликса. Всё происходит слишком быстро, и Ли даже не успевает оценить масштаб угрозы. Одно сжатие чужих пальцев – и пластик трескается, а затем отлетает в сторону, вынуждая младшего испуганно сжаться и отшатнуться назад, врезавшись в холодную стену. Хёнджин стоит напротив, глядя на него ничего не выражающими, мерцающими глазами. Молчаливый, неестественно тихий, словно тень, и от того ещё более жуткий. Не слышно его дыхания, не слышно шагов или движений. И лица почти не видно в полумраке, лишь четко очерченные скулы и впадины под глазами выделяются темными тенями. Хван сейчас очень сильный. Им всё ещё движет эта странная, внезапно ослепившая ярость. И голод. И это окрыляет его, заставляя повиноваться внутренним животным порывам: жёстко и не контролируя сил схватить Феликса до хруста в запястье, чтобы затем резко опрокинуть на этот диван, выбив из груди испуганный выдох. Парень перекувыркнулся прежде, чем упасть на упругие подушки, и в глазах на пару секунд замельтешили звёздочки. Ожидая, пока это пройдёт, Ли сжимается, словно котёнок, и подтягивает колени к себе. Но сверху нависает оно, и насильно заставляет беднягу распрямиться обратно. Эти руки на его теле – грубые, жёсткие и не знают меры в своей силе, покрывая кожу свежими синяками. Такими движениями забойщик освежёвывает тушу, расправляя, как ему нужно. А Ликс не может сопротивляться не только из-за физического неравенства. Он в каком-то ступоре, и всё ещё думает, что это Хван, который вот-вот изменится обратно. Психика не устаёт подбрасывать защитные сценарии. Только вот ни один не совпадает с настоящей реальностью. Гирлянда, соскользнув с пошатнувшейся спинки, съезжает младшему на грудь, прямо в районе тонких выпирающих ключиц. Её мягкое сияние красиво подсвечивает зарёванное лицо, блестящие красные глаза, полные слёз, и испуганно приоткрытые губы… Хёнджин замирает на миг, обводя эту картину взглядом. Не как обычно, когда он искренне восхищался красотой этого человека, изгибами и просто тем, что он есть. Сейчас взгляд подмечает детали с совершенно другим оттенком. Феликс так вкусно пахнет, его сердце так бешено колотится под ладонью, которой прижата его грудь… И эта маленькая, едва заметная жилка на шее не перестаёт отчаянно пульсировать под тонкой кожей, словно гипнотизируя, дразня… Необъяснимая внутренняя сила заставляет нагнуться, и медленно, тягуче, провести языком по этой жилке, от её маленьких толчков ощутив мгновенную волну возбуждения, молнией пробежавшую через все тело. Хвана трясёт, когда его с головой накрывает волна этого дикого желания и азарта. Феликс давно замер, и только немигающий, остекленевший от ужаса взгляд следит за слишком уж плавными и пружинистыми движениями тела сверху. Словно там не человек, а леопард прижимает своими когтистыми тяжелыми лапами, хищно облизываясь и скалясь от предвкушения. Стоит Хёнджину нагнуться ближе и попасть в мягкую ауру света от гирлянды, Ли вплотную видит, как под упавшими на лицо длинными прядями блеснули глаза. И тут же парень испуганно выдыхает, разглядев там то, чего не замечал ранее. Словно у хищника, они изнутри горят каким-то неестественным янтарным пламенем. Кажется, что в зрачках поселился маленький демон, который управляет Хваном, ослепив его. Отчасти так и есть, и демон этот действительно ведёт подвластное ему тело, чтобы получить только одно – крови. Ли хочет вырваться, когда чувствует на своей шее быстрое напряжённое дыхание. Инстинктивно он вздрагивает и вжимается в мягкое диванное сиденье, напрасно пытаясь ускользнуть из цепкой хватки чужих рук. Собственные, как назло, не слушаются, как и тело – его никто не держит, и возможность вырваться в принципе есть, но пошевелиться кажется такой трудной задачей, словно мозг просто забыл, как выполнять эту команду. И Феликс зажмуривается, не в силах даже выговорить ни слова – в горле ком, во рту пересохло и он на грани потери сознания. Про себя желает, чтобы так и произошло. Тогда бы у него снова был шанс внезапно проснуться утром в кровати, в той прежней мирной реальности, и облегченно выдохнув, понять, что это – было лишь страшным ночным кошмаром. Надеяться на такой исход снова и снова - единственное, что остаётся в его власти в эту ночь. Но тело шутит жестокие шутки, заставляя смотреть из первых рядов и не иметь никакой возможности что-либо изменить. Феликс уже боится обратиться к Хёнджину и позвать его, потому что знает, что ответа не будет, ведь сейчас сверху – совсем другое существо. А какое – непонятно... Почему всё так резко изменилось? И почему это происходит с ними?! Слёзы катятся из глаз с новой силой, затекают по вискам и попадают в уши. Ощущения мерзкие: и щекотно, и противно, и слишком сыро. Ладонь на груди давит сильнее, не позволяя такую роскошь, как глубокий полноценный вдох. Феликс снова и снова молится, чтобы ему перестало хватать кислорода, и он наконец отключился. Пусть только это уже закончится… Ли и не подозревает, какие крушения происходят внутри у Хёнджина в этот самый момент. Похуже того, что он устроил в квартире этой роковой ночью…

***

Просто так совпало, что с момента, когда на Хёнджина напали в тёмной подворотне, оставив странный след на плече, как раз сегодня прошло всё необходимое время. А в тот вечер, когда парень посреди грязной улицы упал на мокрый скудный снег, истекая кровью, в ночном небе запустился обратный отсчёт, который с каждым днём приближал их общий с Феликсом кошмар. И кошмар этот пришёлся на самую светлую и радостную ночь зимы. До этого тело проходило мучительные изменения. Ликс думал, что хён просто заболел, поэтому ухаживал за ним и настаивал на том, чтобы пойти в больницу. В итоге там сказали, что это инфекция, занесённая в рану в момент нападения. Странно, что Хёнджин вообще не помнил, кто его так. Но ещё страннее было другое. Чем дальше тянулись дни после, тем сильнее парня начинало ломать. По ощущениям это было похоже на какой-то страшный сон. В один момент у Хёнджина болело всё тело - его словно обдавало изнутри огнём. Вечная жажда стала его постоянным спутником, и он никак не мог напиться. Он почти перестал есть, потому что всё тут же выходило обратно. По ночам всё чаще просыпался от жутких странных видений, и в итоге вообще перестал спать. Приходилось делать вид, дожидаясь, пока со стороны Ликса начнёт доноситься мирное сопение, а затем идти в другую комнату и сидеть там до самого утра, маясь от этого состояния и не зная, куда себя деть от пронзающей жажды, боли и агонии. Говорить начистоту он боялся. Не хотел расстраивать Феликса, считал правильным сначала разобраться самому, почему так происходит. Может, даже вылечиться, если получится. Он ведь действительно полагал, что это просто последствия инфекции... Только вот все врачи, к которым он обращался в тайне от младшего, разводили руками и выписывали бессмысленные лекарства. На этом их полномочия кончались и Хван снова оставался наедине со своим мучением. Прятаться в обычное время было относительно легко – целыми днями Хёнджин проводил на работе. Правда, сидеть в офисе тоже было той ещё задачей. Приходилось постоянно бегать в уборную, где парень по полчаса зависал, подставляя горящие ладони под ледяную воду и умывая лицо в попытках хоть как-то снизить этот жар. При этом у него не было температуры – все градусники показывали норму. Но ощущения полностью противоречили показателям на экране. А потом он с раздражением слушал причитания коллег по поводу того, что как-то уж слишком быстро опустошается их общий кулер в кабинете… И, закатывая глаза, снова и снова старательно замазывал чёрные синяки под глазами. Эти несколько недель тянулись чертовски долго, потому что Хёнджину приходилось скрывать свое поганое состояние. Но он так же пытался и вылечиться, быть сильным не столько ради себя, сколько ради Феликса. И даже пообещал тому устроить незабываемый рождественский вечер, как они и хотели. Хотя теперь в положении Хёнджина это было бы скорее пыткой. Но он готов был терпеть снова и снова, лишь бы улыбался его дорогой человек. В итоге вечер действительно получился незабываемым, одной каплей крови стерев все старания Хвана в прах и разделив жизнь обоих на До и После…

***

И сейчас огромных усилий стоит сохранять более-менее трезвое сознание и картинку перед глазами. Тело жаждет другого. Оно хочет разорвать нежную плоть, ощутить этот жар и горячую кровь, которая скрывается под фарфоровой кожей. Против воли губы льнут к напряжённой шее, и родной запах Ликса обретает сейчас какие-то особенно сладкие, одурманивающие ноты, заставляя трепетать и содрогаться от пробежавшей волны совершенно животного, необузданного желания. Хёнджин забывается и по-настоящему кусает кожу, выбивая из парня под собой испуганный вскрик, полный боли. И этот крик, словно хлёсткая пощёчина, прилетает прямо в лицо старшему, моментально отрезвляя и вырывая из этого наваждения. Он замирает, и, кажется, даже перестаёт дышать. Если минутами ранее он не слышал обычных криков Ликса, то сейчас услышал его боль, причиной которой сам же и стал. До него, просачиваясь, словно сквозь вату, медленно доходит осознание того, что едва не произошло. Вместе с этим проблёскивают на горизонте и трезвые мысли, воспоминания, прежний Хёнджин, которого тут же захлёстывает волна ужаса и собственной боли из-за вины, разрывающей сердце и душу на куски. И он проваливается туда с размаху, забыв задержать дыхание и наглотавшись так, что лёгкие и всё тело моментально тяжелеют, окрашиваясь в сплошной мрак. Мрак, который затем поглотив, изменит и сознание, на сей раз - уже окончательно. Времени мало – секунды капают одна за другой, словно песчинки, и падение каждой из них на ламинат заставляет их разбиваться вдребезги с тоненьким звоном, заодно разбивая и последние надежды на обращение вспять. Пространство квартиры начинает плавать, и стены, словно какой-то извращенный узор, грозят вот-вот схлопнуться, выдавив весь мозг и остатки разума. Хёнджин повинуется только одному желанию, пока ещё слышит сам себя. Феликс не должен больше пострадать от его рук. Любой ценой, даже если придётся оставить его навсегда. Если только получится... А Ли лежит, вжимаясь в диван так, что тот начинает казаться твёрдым бетоном, поглощающим его и сковывающим все движения покрепче любых тисков. Спина затекает, шею сводит от напряжения. Он не может посмотреть в глаза Хёнджина, потому что боится снова увидеть там этот полный безразличного холода и жажды блеск. Блеск, не принадлежащий его любимому милому хёну. Это - глаза чужого существа, от которого не убежать, не вырваться. Остаётся только смириться со своей участью, и, глотая слёзы, робко отворачиваться от его прикосновений, словно это может спасти от неминуемого… Ликс так долго находится в напряжении, словно сжатая пружина, что не сразу замечает, как в один момент дышать стало легче. Мощное тело сверху перестало давить так же неожиданно, как пару мгновений назад навалилось. Вместе с ним испарился и страх, прижимавший, как каменная плита, и заставлявший кожу покрываться ледяным потом, на который мерзко липнет одежда. Феликс робко поворачивает голову. Никого в комнате больше нет, только он один на диване. И вновь оглушительная, звенящая тишина. Гирлянда обвилась вокруг шеи и тихонько мигает. Гардина, переломленная надвое, валяется на полу под окном, сквозь которое на Ли безучастно смотрит ночной мерцающий город. Этот пейзаж стал свидетелем, который никогда не выдаст их новую тайну. Тайну, что развеялась вместе с Хёнджином, оставив за собой вязкое послевкусие неопределенности, неотвеченных вопросов и тревожного напряжения. В квартире теперь тихо, по-настоящему, потому что последним явным звуком стал щелчок закрывшейся входной двери. Хван вдруг просто исчез, оставив разгром в их некогда уютном доме и в сердце Феликса. И вновь заставив сомневаться, не ночной ли это кошмар?..

***

Увы, это всё та же реальность. Феликс сидит в душной комнате, держа в руках бумажный стаканчик с какао. Его недавно принёс следователь – добродушный молодой мужчина, который провёл с Ликсом последние пару часов. Сейчас парень один – его много допрашивали, пытались взять показания, но всё безрезультатно – он не знал, что говорить. В голове роился беспорядочный поток обрывистых мыслей, которые отказывались слушаться и выстраиваться в предположения и догадки. Мозгу требовался физический отдых, потому что Ли не спал всю ночь. И вот, под утро его наконец оставили на время передохнуть и привести мысли в порядок. Но если бы это было так легко… Напротив, у желтоватой стены, стоит большой фикус. Ростом он с самого Феликса, у него широкие мясистые листья с прожилками. Цвет тёмно-зелёный. На кадке пара трещин, кое-где потёртости. Растение явно старенькое. Гладкая поверхность листвы поблёскивает каждый раз, когда большая лампа под потолком с тонким треском мигает. Феликс не может отвести от этого фикуса взгляд, анализирует каждую деталь. Ему так легче. Мысль скользит следом за взглядом по этим тонким прожилкам, по стволу, по горшку... Этот образ цепляет, словно якорь, не давая уплыть обратно в страшные воспоминания и создавая на фоне мыслей нейтральный белый шум. А ещё он хотя бы не так раздражает, как рождественские украшения, кое-где обрамляющие кабинет и напоминающие о разгроме в покинутой квартире. Ли бы рассказал всё, что знал. Но ему отчего-то не по себе, словно он может выдать чью-то тайну. Это странное ощущение и удержало его от того, чтобы поделиться своими истинными воспоминаниями. Он ёжится, отгоняя от себя дурные мысли. Пытается отпить немного какао, но в порыве только обжигает язык. Даже не шипит от боли, молча сглатывает раскаленную жидкость и просто отставляет стаканчик на стол. Мимолётом заметив, что рука мелко трясётся, поджимает губы и снова, уже непроизвольно, сглатывает. В горле тут же встаёт ком, из-за которого становится сложно дышать и опять начинает щипать без того уставшие от плача и бессонницы глаза. Ли трёт их, тяжело откинувшись на спинку стула, которая тут же твёрдой дугой упирается в лопатки. Всё в отделении кажется каким-то пластилиновым и нереальным. Даже эта обесцвечивающая боль во рту после ожога. Только изредка вспыхивающие в мыслях воспоминания урывками вносят яркие пятна в эту серость. Они, как мелькающие картинки в детском калейдоскопе, сменяют друг друга мозаикой, постепенно искажая настоящую реальность в попытке немного сгладить впечатления. Но самое главное – они оживляют нынешнюю серость, туманом сгустившуюся над Феликсом и заполнившую весь полицейский участок, словно вонючий сигаретный дым. Сквозь его завесу прорываются яркие образы быстрыми вспышками. Момент, где Ликс зажался за диваном, и затаив дыхание, просто ждёт конца… Момент, когда его шею опаляет горячее дыхание и затем царапает настоящий укус... Это место до сих пор не перестало саднить – парень осторожно оглаживает пострадавшую кожу. Конечно, укус был не до крови, но достаточно сильный, чтобы осталась болезненная ссадина и было больно поворачивать голову. А после этого укуса очередной вспышкой озаряется момент, когда Феликса выводят из квартиры под недоуменные взгляды соседей, и вызвавших полицию из-за шума. Чужие жёсткие руки на плече, серый подъезд, серые машины на улице и блёклая ночь, озаряемая бесцветными отблесками фейерверков где-то на горизонте над чужими крышами... Парень снова кладёт руки на колени. И просто сидит, погружаясь в белый шум, пластилиновую и такую нереальную реальность… И в свой страх. Последнее подкрадывается незаметно, словно сзади на цыпочках, затем плавно опуская на плечи Феликса свои тяжёлые лапы и заставляя его резко повернуть голову в сторону окна. Большое, с раскрытыми жалюзями, оно сейчас вызывает какую-то необъяснимую тревогу. Ли снова нервно сглатывает, устремляя взгляд в голубоватое раннее утро, которое уже просыпается там за стеклом. Сквозь толщу рам долетает звук машин, проносящихся по дороге перед полицейским участком. Сейчас над ней сгустился туман – небольшая сизая дымка, которую неустанно и жестоко терзают своими носами автомобили, словно надеясь наконец развеять. А она лишь мягко колышется, как призрачная кисея, скрывающая за собой нечто страшное и опасное, и совершенно необъяснимое. То, что можно почувствовать только интуитивно, в моменте, когда по спине пробегаются ледяной волной мурашки, и ты передёргиваешься всем телом от этого ощущения. И вдруг почему-то второй этаж, на котором сейчас Ликс, кажется недостаточно безопасным. Хочется инстинктивно забраться повыше этажей на десять, чтобы… Его никто не заметил? Откуда такое странное чувство? Не из-за этой ли дымки, от которой так и веет ощущением чужого, пристального взгляда?.. Ли еще долго смотрит на дорогу, пытаясь понять, что его так встревожило. Но на улице никого нет. Лишь машины снуют туда-сюда неразборчивыми пятнами и цветами, в итоге сливаясь в единый хоровод, от которого вскоре начинает кружиться голова. И Ликс в итоге сдаётся. Тихо выдыхает, снова отворачиваясь и потирая глаза. Проще всего списать это на галлюцинации на почве усталости. Он больше не выдержит напряжения, если продолжит играть по тем же правилам. В этот момент по дороге проезжает небольшой грузовик, под натиском которого дымка всё же поддаётся и слегка растворяется, отступая на пару метров. И за ней, мягко очерченный пастельными утренними красками, вырисовывается высокий мужской силуэт на противоположной стороне дороги. Длинные пряди треплет ветер, а в глазах отблескивает хищный янтарный огонь, который теперь можно заметить даже издалека невооруженным взглядом. И от которого веет опасностью и неестественной, странной энергетикой. Вопрос кружит в воздухе вместе с редкими острыми снежинками. Получится ли оставить Феликса так просто? И глаза эти смотрят прямо в окно комнаты, где совершенно вымотанный Ли пытается убедить себя, что всё происходящее – лишь мираж…