Мешок с лоскутками

      За день до Солнцеворота приехали Людо с Гилбертом, привезли подарки. Меллеровские подарочки пришлось таскать в кладовки здоровым мужикам, потому что привёз он мешки с мукой, рисом, изюмом и черносливом. Матушка рвалась между облегчением (в праздники, что ни говори, народу кормить приходилось немало, и не ячменную же кашу ставить на праздничные столы) и оскорблённым самолюбием (нас что, не считают способными накрыть стол без помощи каких-то… бакалейщиков?). Но Гилберт в очередной раз дал повод заподозрить у себя в предках сирену, потому что через пять минут разговора с ним матушка уже смеялась и грозила ему пальцем. А Людо, кроме обычного печенья, наделал смешных зверушек из сладкого теста с глазами-изюминками. Детей угощать, пояснил он, и матушка, которую успел заболтать Меллер, благосклонно кивнула: да, раздать забавных и вкусных зайцев-белочек детям вассалов и кое-кого из особо приближённой прислуги — это будет неплохо. Ещё Людо привёз сахарные фигурки для праздничных гирлянд. Да не просто сахарные, а чуть ли не всех цветов радуги, и матушка с Амелией, дотошно их пересчитав, велели горничным добавить к уже имеющимся украшениям зверушек самой неожиданной расцветки.       А ещё Людо обмолвился о том, что завтра утром они с Гилбертом возвращаются в Вязы, прихватив с собой отца Вернона, чтобы тот не просто провёл службу, но и присмотрел за чародейками, затеявшими развлечь народ магическими фейерверками. Селена с Анорой, вертевшиеся рядом и умильно поглядывавшие на сахарных зайчиков и ёжиков, немедленно заныли, что они тоже хотят посмотреть на волшебные огни, про которые после Равноденствия столько всякого говорили, и Генрих решил съездить в Ведьмину Плотину. В конце концов, барон Волчьей Пущи покамест, хвала Девяти, отец, а не он, так что обойдутся и без него. В крайнем случае есть дядюшка Макс, если вдруг отцу здоровье не позволит хотя бы начать празднование Солнцеворота.       Можно было ехать и верхом, но дочек всё равно пришлось посадить в фуру, где так же, как для Криса с Луизой, стояли ящики, застеленные овчинами, и Генрих решил в кои-то веки прокатиться с каким-никаким комфортом. Править сел Гилберт, девчонки забрались к нему на козлы, чтобы глазеть по сторонам, а уж в том, сколько сказок тот им расскажет дорогой, Генрих ни минуты не сомневался. Сам же он в компании Людо, отца Вернона и напросившихся с ними Отто и Брана устроился внутри фуры, ничуть не жалея о том, что не может сквозь просмолённую парусину любоваться окрестностями — а то он этими окрестностями не налюбовался за три с лишним десятка лет!       Да уж, на этот раз ведьмы не ссорились и поединков не устраивали, а устроили на пару такой праздничный фейерверк, каких Генрих и в Озёрном ни разу не видел, хотя там вроде бы то графский придворный маг, то гильдейские что-нибудь эдакое время от времени затевали. Погода выдалась морозная, тихая, а потому небо, не считая россыпей острых, колючих звёзд, было ясным и тёмным, и хороводы огней в нём смотрелись так, что даже отец Вернон восхищённо крякал. А народ попроще, к таким зрелищам непривычный, и вовсе вопил и свистел при виде молний, раздирающих зимнее небо, и стаек разноцветных светляков, кружившихся в вихре Малого бурана. Это Рената назвала пургу над головами празднующих, наколдованную сирой Вероникой, Малым бураном — то есть, подумал Генрих, есть ещё и Большой? Фрида Ледышка, пошлите ей Девятеро удачного перерождения, такого вроде бы не колдовала. За ненадобностью, надо думать: буранов в здешних местах своих хватало, обычных, не волшебных.       Из-за по-настоящему холодной погоды столы в трактирном дворе не ставили, чтобы не морозить ни выпивку, ни закуски. Желающие перекусить или просто погреться шли в трактир и сидели там, пока не надоедало или пока туда не набивалось слишком много народу. А народу в самом деле было много: и из Вязов, и из самой Ведьминой Плотины, а кое-кто в гости к здешней родне приехал, особенно молодёжь. Даже девицы из Филова флигелька мелькали, и к ним, дивное дело, местные бабы не цеплялись. Праздник, видимо, всех сделал терпимыми и снисходительными. И дриады в женский ряд «сороконожки» встали, и кое-кого из гномов Бирюковы наёмники сумели-таки на свою сторону затащить. Видно, как-то убедили, что поцелуйчики с посторонними женщинами — это просто для веселья, а не что-то неприличное.       В общем, костры пылали, карусели вертелись, кто хотел — плясал, кто не хотел — стоял в сторонке, болтая об этом и о том с приятелями или роднёй. Потому что гостей из других селений, как немного ревниво заметил Генрих, в Ведьминой Плотине собралось не больше ли, чем в Волчьей Пуще. Из той же Старицы приехал не только кузен вязовского маршала, но и его дядька, самый младший брат Эмметова отца. И глядя, как тот глаз не сводит с сиры Вероники, Генрих подумал, что навестить сир Рихард хотел вовсе не племянника.       Сира Вероника была, кстати, весела, как птичка, не то что на праздновании Высокого солнца (которое, если верить слухам, откровенно отстояла как неприятную, но неизбежную повинность). Генрих отметил это, но Гилберт, огры его залюби, испортил всё настроение, хмыкнув:        — Не обольщайтесь, сир, она вовсе не привыкла и не смирилась. Она твёрдо решила, что уедет, и просто старается скрасить себе жизнь в оставшиеся полгода, которые ей предстоит отбыть в ваших краях.        — В ваших? — неприятно удивился Генрих. «Отбыть» его тоже царапнуло, но чтобы вполне привычный уже консорт вязовской сеньоры так ясно дал понять, что и он чужак здесь…        — Я родился и вырос в Излучине Светлой, сир, — пожал плечами тот. — Я и Озёрный родным не считаю, но… приходится привыкать.        — Не бывая в Вязах по полгода, трудновато к ним привыкнуть.        — У меня здесь дети, куда ж я денусь от них, от четверых-то? — отшутился тот.       Генрих чуть не переспросил: «Четверых?», — но сообразил, что Мадлену Гилберт точно так же считает своей, как и близнецов с полуторамесячной дочкой. Повезло же сире Катрионе с консортом, что бы там ни шипели завистливые дуры. А отец ещё сомневался, разрешать ли ей вступать в откровенно неравный брак.        — Сир Рихард вам точно не поверит, — заметил Генрих, глядя, как тот пытается затащить смеющуюся магичку в хвост «сороконожки». — Про сиру Веронику, я имею в виду.       Гилберт только усмехнулся и продекламировал:             Да, женщина похожа на вино,             А где вино,             Там важно для мужчины             Знать чувство меры.             Не ищи причины             В вине, коль пьян —             Виновно не оно.             Да, в женщине, как в книге, мудрость есть.             Понять способен смысл её великий             Лишь грамотный.             И не сердись на книгу,             Коль, неуч, не сумел её прочесть. *       Сира Вероника тем временем высвободила руку из захвата таким небрежным движением, что сир Рихард только оторопело уставился на свою пустую ладонь, опытный боец и вообще мужчина на голову выше магички и вдвое шире в плечах.        — Будет надоедать, растянется на виду у целой толпы, — предрёк Меллер. — У него же нет любовника со статями Хрорри, чтобы успел поймать за шиворот, как Ренату.        — Так это правда, что сира Вероника наколдовала Ренате лёд под ноги? — уточнил Генрих. Вообще-то сира Фрида, помнится, такие штучки откалывала, лишь бровью шевельнув, но мало ли чего приврут пьяные болтуны.        — Чистая правда, я своими глазами видел, — подтвердил Гилберт, усмехаясь. — Ну, что я говорил?       Сир Рихард, правда, не упал: и не особенно был пьян, и сапоги носил с подковками. Но ледяной круг под ногами его, похоже, впечатлил, потому что сиру Веронику он оставил в покое. А то Генрих уже собирался подойти и сделать внушение. В самом деле, не стоит так давить на девицу, которую хочешь убедить остаться. А то ведь просто из глупого упрямства откажется.       Он поискал глазами Людо, однако того было не разглядеть в толпе. Странно, что он вообще был не рядом с сирой Вероникой. Замёрз и отошёл погреться? Или Филу помогает готовить грог и разогревать жаркое?       Генрих ещё повертел головой, но даже своих девчонок не нашёл: две магички начаровали кроме волшебных огней роскошную ледянку, широкую и длинную, от частокола и до самого пруда. Те дети (да и не только дети), что уже покружились на карусели или кому не хотелось ждать своей очереди, убежали к горке, выносившей радостно вопящие стайки далеко на лёд пруда. Понятно, что лёд этот с утра проверили на толщину и надёжность, и Генрих подумал, а не прокатиться ли самому? Найти дочерей, подхватить их под мышки, съехать под их счастливый визг с крутого берега, а потом ещё и пролететь по накатанному льду чуть не до середины пруда… Пусть потом расскажут матушке, как встретили оборот Колеса с отцом, а то Амелия на него обиделась, что бросает её в праздничную ночь одну. Вот прямо совсем одну — с двумя младшими детьми, со своими родителями, с племянником и дядей… Понятно, что и ей хотелось поехать, как Крис с Луизой, в Озёрный. Но в её положении всё равно в такую поездку отправляться не стоит, а вот на следующий год можно будет и съездить. Оставить детей на Луизу, а самим пожить недельку-другую в городе, отдохнуть, развеяться. Могут же они хотя бы раз в два-три года не заботиться вообще ни о чём, кроме визитов к дальней родне?       К нему, заметно хромая (тяжко ему было, видимо, так много времени проводить на ногах), подошёл отец Вернон.        — Сир Матиас зовёт нас посидеть у него, — сказал он. — Вы, я, старицкие сеньоры, вязовский маршал с помощником…       Генрих чуть подумал. Несмотря на пылавшие тут и там костры, было холодно. Особенно если стоять на месте, а не отплясывать.        — Я девчонок своих с горки прокачу разок-другой, — ответил он, — а потом поручу их заботам сиры Аларики и приду.       Кататься с дочками пришлось раз пять или шесть, потому что обе вцепились в него голодными клещами. Редко, что и говорить, у него получалось с ними не то что поиграть — просто спросить, как успехи в правописании. Потом Аларика, продрогшая, несмотря на танцы и горячее вино, увела их в вязовскую крепость (своего сына она оставила сире Катрионе, которой Бран не советовал пока что ни плясать, ни тем более стоять и мёрзнуть). А Генрих направился в имение сира Бирюка.       В просторной гостиной, ярко освещённой зачарованными колбами и Ведьмиными огнями, было шумно и жарко, даже душновато: народу там собралось порядком, разгорячённого, оживлённого, раскрасневшегося после мороза и выпитого на этом морозе. Людо тоже там был вместе с тестем. Он стоял с ополовиненным бокалом в руке в… учёной, так сказать, компании: сира Вероника, Рената, Отто, Бран, Каспар Серпент и отец Вернон. Наверное, сначала гости пили и болтали все вместе, но потом, как обычно и бывает, разделились на группки, потому что не так-то легко найти общую тему для приграничного маршала и мастера алхимии.       Генрих чуть помедлил, решая, к кому присоединиться. Повидаться с Людо хотелось, конечно, но очень уж компания у него подобралась… Генриху с ними, в сущности, говорить тоже было не о чем. Нет, пообщаться с кем-нибудь из магов бывало интересно и полезно, потому что снисходя до простых смертных, господа чародеи обычно выражались попроще. Но когда господ чародеев в одном месте собиралось больше одного, они переходили в разговоре на свой птичий язык — Генрих иной раз, слушая споры Брана с Отто, половины слов не понимал. А тут четыре мага, алхимик и жрец. Это надо было, как Людо, с детства дружбу водить с девчонкой из учёного семейства, чтобы на равных разговаривать с такими собеседниками.       Так что он подошёл к простым воякам, к компании, в которой перемешались наёмники и его вассалы. И в которую почему-то затесался Гилберт Меллер. Он вместо хозяина, слишком увлечённого рассказом сира Эммета, указал Генриху на стол, где в беспорядке стояли бутылки ещё не откупоренные и уже почти пустые, недопитые бокалы, закуски, стопка свежих тарелок и миски с огрызками и костями… Генрих взял чистый вроде бы бокал, налил в него знакомого бальзама и цапнул с полупустого уже блюда кусок сыра. Того самого кошкинского, местному не чета. Но узнать, о чём рассказывает, размахивая надкусанным яблоком, вязовский маршал, не успел.        — Сир Генрих, — сир Рихард, Эмметов дядя, слишком серьёзный для такой ночи и такой компании, тоже плеснул себе серпентовского бальзама и не то попросил, не то потребовал, хотя держался с должной почтительностью: — помогите мне убедить сиру Веронику, что я не шучу и не настолько пьян, чтобы забыть, кто она и кто я.        — Это бесполезно, — Генрих, допив бальзам и поставив бокал, махнул рукой. — Бросьте, сир Рихард. Она уже дни считает до окончания контракта.        — Это она вам так сказала?        — Нет, Гилберт.        — А ему-то откуда знать?        — Так он же ей новый контракт предлагал, на три года с погашением её долга Дому Ильфердина. А она отказалась. Хочет выплатить всё сама, пусть и за вдвое более долгий срок.       Сир Рихард только осуждающе покачал головой, кудрявой, как у всех старицких сеньоров. Он, кстати, до сих пор был красив, хотя жизнь на границе с дикими землями и его хорошо потрепала. И по возрасту он скорее в кузены племяннику годился, ровесник Генриха, а не его отца или даже дядюшки Ламберта.        — Бестолочь! — сказал он с тяжким вздохом. — Написать её отцу, что ли?        — Зачем? — удивился Генрих. — Его глава семьи ещё десяток лет назад кинул Веронике кошелёк отступных с условием, что ноги её больше не будет в Засолье. Хочешь — учись; хочешь — в Храм иди жрицей, а не послушницей; хочешь — мужа ищи, приданое есть. Выкинул пятнадцатилетнюю девчонку из замка и забыл о ней. Вы всерьёз хотите иметь какие-то дела с подобными людьми?       Сир Рихард заметно смутился.        — Я не знал, — сказал он, оправдываясь. — С такой роднёй связываться в самом деле…       Он оглянулся на сиру Веронику, оживлённо болтавшую с Серпентом. Генрих тоже посмотрел на неё. Что уж за дела были у стихийной магички с алхимиком — отродья Бездны знают. Опять какие-нибудь лампы из бутылей со светящейся жидкостью сочиняют? Потом перевёл взгляд на самого младшего брата старицкого владетеля и подумал вдруг с неожиданной ясностью, что более неподходящих друг другу людей и представить сложно. Ну, о чём женщине, три с лишних года учившейся сверх своих способностей и возможностей, говорить с приграничным сеньором, дальше ярмарочного городишки не бывавшим? О погоде, видах на урожай и свадьбе очередной кузины? Это ему с нею будет интересно — хотя бы о тех же Пыльных равнинах послушать. И заскучать, расслабившись, она ему не даст, как не даёт расслабляться даже опытному наезднику норовистая лошадь. А что сир Рихард даст ей?       Впрочем… мужчину, готового заключить брак, а не просто завести шашни с ведьмой, тоже не вдруг найдёшь, поразмыслив, решил Генрих. Сир Рихард, двенадцатое колено владетелей Старицы, человек, может, не слишком умный и вообще не образованный, зато надёжный и честный — сира Вероника и правда надеется найти кого-то получше? А если у её детей не будет магического дара, она собирается в одиночку растить ублюдков и даже не магов при этом? Эх, если б матушка или хоть Амелия с Луизой поменьше смотрели в рот матери Саманте, а побольше пользовались своими головами! Наверняка же лучше бы, чем он, придумали, как и чем удержать упрямую дурёху. Про детей хотя бы объяснили по-своему, по-женски.       Людо меж тем перехватил его взгляд и нахмурился. Понятно, или сам заметил, как сир Рихард пытался обхаживать его любовницу, или добрые люди наябедничали. Вот тоже… головная боль: фаворит — соломенный вдовец. Подравшийся за свою женщину не с кем-нибудь, а с боевым магом. Дать в морду сиру Рихарду он конечно не посмеет, но есть ведь и другие способы отвадить соперника. Генриху вовсе не требовались откровения Лоренцо Стреги, чтобы понять: Людо Росс умеет добиваться своего без всякой крови сирен в жилах. Достаточно вспомнить, кто был его отец — и кто стал тестем. И кто время от времени спит в его постели, пусть даже и не запуская руки ему в подштанники.       Генрих мотнул головой: а, ладно! Стоит ли забивать этим голову в ночь Солнцеворота? Он налил себе ещё серпентовского бальзама и подошёл поближе к сиру Эммету — послушать, над чем так хохочут наёмники. Будет ещё время для забот и тревог.       А пока — праздники.