Глава 22. "Самая Длинная Ночь"
12 марта 2024 г., 20:53
Я наверное что-то не то играю, я не знаю кто эти люди Улыбаюсь немного странно Заподозрят, что я не она — другая Я не знаю что тогда будет, притворюсь больной или пьяной
Формалин - Flëur
***
Дом пугающе темен и кажется спящим. Глаза никак не могут привыкнуть к этой темноте. Стены вырастают там, где их вроде бы не должно. Иногда мерещатся чьи-то шаги спереди или сзади, оба поворачивают голову и слушают. И сразу тот, кто шел, тоже останавливается. А может, им это только кажется. Потом на стыке углов появляется нечто, и она включает фонарик, запылившийся от бездействия в кармане потрепанной кожаной куртки с чужого плеча. Это пустая коляска. Владельца нет, как будто его слизнули ночные духи. — Ну и ночка, — схватившись за дюжину разноцветных амулетов на шее, проговаривает она. В голосе страх — и детское наслаждение страхом. — Все еще ночь, верно? Она вертит головой, освещает стены и пол, словно проверяя: — Верно…в этом году она еще длиннее. И еще страшнее. Вдруг день не настанет вовсе. Стена, на которую она опирается спиной, ужасно холодная. И от этого она еще больше удивляется, завидев, как юноша, разделявший с ней ночную тишину коридора, приникает впалыми щеками к ледяной поверхности и слушает, что происходит в комнате. Это время — трещина. Между Домом и Лесом. Трещина, которую некоторые предпочитают проходить во сне. В ней память спотыкается о давно знакомые углы, а вместе с памятью спотыкается тело. В ней они не контролируют слух и многого не слышат или слышат то, чего нет. В трещине они сомневаются, смогут ли найти того, кого ищут, — и забывают, кого собрались искать. Можно войти в Лес, стать его частью — тогда он найдет кого угодно, но дважды в ночь Лес опасен, как опасна двойная трещина, заглатывающая память и слух. Она прячет бледное лицо в ладонях, но тут же вскидывает голову, словно на нее упало что-то тяжелое. — Может…может поцелуемся? — на одном дыхании выпаливает она и вцепляется костлявыми пальцами в чужие рукава свитера. — Говорят, так можно сбросить стресс…адреналин понизится в крови и… — Можно… — бесцветно отвечает юноша и резко целует ее. Неуклюже, слюняво и очень противно. От чего она смеется ему прямо в рот. Только вот вместо смешка слышится омерзительное бульканье крови. Отпрянув, она беззвучно смеется и выплевывает вместе с кровью свои зубы, не прикрываясь и не смущаясь всего безобразия. — Она придет за тобой, — истерит девушка, широко открывая рот. — Она уже близко… Лес зовет…зовет… — Нет! — резко приподнявшись с кровати, вскрикивает Шаманка. Тут же ее руки лезут в рот, ощупывая каждый кривой зуб. — На месте. Все на месте, — дрожащим то ли от холода, то ли от страха голосом повторяет она. — Чур меня! Чур меня! Фу-фу-фу… Рыжая, сидевшая уже полночи за столом, поедая бутерброды и читая старые выпуски Блюма, с насторожённостью глядит на Шаманку. — Поганка, ты чего? Кошмар приснился? Смотри, не хватало только всю комнату мне разбудить. Шаманка не отвечает, только тяжело дышит и прикрывает рот ладонями, иногда громко и очень странно икая. Но Рыжая и не ждет ответа. Про свои кошмары Шаманка никогда не рассказывает. — Ночь затянулась. Даже для Самой Длинной, — говорит Рыжая сама себе. — Даже Крыса решила лечь спать. — Удивительно, — мрачно отвечает Шаманка. — Меня так мутит. Чертова Длинная… Рыжая раскачивается на стуле, покусывая нижнюю губу. Ждет, когда медноволосая соседка надышится и скажет что-то более внятное. — Это тебе боком оборачиваются все твои делишки… Ты в последнее время слишком много берешь на свои хрупкие плечики. Счастливыми все не будут… Шаманка поворачивает к Рыжей бледное лицо с двумя красными волдырями вместо век: — Не болтай ерунды, а то, — только вот она не договаривает. Кашель застревает в горле, и медноволосую тошнит. На собственную кровать. Она судорожно корчится, пытаясь освободиться от содержимого желудка, который и без того уже пуст. Дождавшись, когда то, что поднялось из желудка, уляжется обратно, она вскакивает с кровати и бежит к двери, срывая вместе с крючком со стены куртку, думая только о том, как бы побыстрее убраться из этого места. Шаманка, едва схватив куртку, срывается с места, но ноги будто вязнут в полу. Каждый шаг дается с трудом, как если бы все стены в комнате превратились в тугие сети, сковывающие её движения. Она продолжает бежать, не обращая внимания на острые углы мебели, только бы вырваться. — Ты что, с ума сошла?! — Рыжая, подскочив к двери, застыла на пороге, пытаясь остановить свою подругу. Но взгляд Шаманки был странным, словно она уже не слышала её. Ноги её несли туда, куда не должна была идти. Но зачем-то надо было идти, обязательно нужно было выбраться. За эти годы она научилась одному — никогда не спорить с тем, что мучает твою душу. Если не пойдешь за этим зовом, он затопит тебя с головой. Шаманка пролетела мимо Рыжей, не замечая её, не видя ничего, кроме двери. В ту самую дверь, которая вела в коридор, а из него… туда, где шумела река памяти. Крыса, лежавшая на диване с книжкой, не пошевелилась. Она давно привыкла к этим странным ночным состояниям соседки, когда та вдруг покидала комнату без предупреждения. Крыса не вмешивалась, зная, что Шаманка сама справится. Тусклый свет уличных фонарей забегал в окно, пронзая темные углы комнаты, и Шаманка, наконец, добежала до двери, которая вела в тёмный коридор. Она распахнула её с таким усилием, как будто пытаясь вырваться из мрака, который тянул её за собою. Когда-то этот коридор был темным, теперь же он был залит туманом. В нём не было ни звуков, ни жизни, только неясная тень, которая двигалась к ней, как если бы сама смерть пришла с этим путем. — Что ты хочешь? — прошептала Шаманка, обернувшись в туман. В воздухе было что-то странное, как будто каждое слово в этом коридоре оставляло шрамы в воздухе. Ответом был только молчаливый шорох, и в следующую секунду, как и всегда, она оказалась там — в месте, где не бывает времени, где расползаются стены, а свет исчезает в мрак. "Здесь и осталась тень, которую я оставила." Мгновение спустя Шаманка вновь почувствовала тот холод, который ощущала когда-то в первый раз, оказавшись в этом месте. Она вспомнила ту самую ночь, ночь, когда впервые сделала свой выбор. Смех, слышавшийся из тумана, был не её, а его. — Ты пришла, — голос Волка был чужим, как лед, который может растопить только огонь. — Думала, что сможешь уйти? Ты ведь теперь знаешь, что вся твоя жизнь — это иллюзия, созданная тобой самой. Шаманка сжала кулаки, пытаясь не поддаться панике. Она знала, что это не просто сон, но не знала, что делать с этим знанием. Этот голос… он всё время был с ней. Он был частью неё, частью её борьбы. — Уйди, — прошептала она, чувствуя, как её ноги не удерживаются на месте. В голове все закружилось. — Уйди, я не хочу больше слушать. — Ты не можешь уйти, — Волк приблизился, его фигура становилась всё четче. — Ты сама пришла сюда, и теперь ты не сможешь покинуть это место. Шаманка чувствовала, как что-то внутри неё ломается, но всё-таки она продолжала сопротивляться. Если бы она остановилась, она бы сдалась, но она не могла. Она не имела права. В этот момент в тумане что-то мелькнуло. Тень, почти невидимая, но такая знакомая, коснулась её плеча. — Успокойся, Шаманка! Главное, успокойся! — твердит Рыжая, ощупывая бледное изнеможенное лицо соседки, на котором неистово горят желтые глаза полные страха. — С чего ты драпанула так? Чего вечно пугаешься? Шаманка заверяет, что абсолютно спокойна. Прогуляется немного и придет обратно смотреть сны в комнату. — Ночь длинная… Все прячутся по комнатам. Никто даже не заметит, что я хожу по коридорам. — Поганка, — тяжело вздыхает Рыжая. — Тут не в том дело, что тебя кто-то заметит. Дело в другом… Самая Длинная на дворе! А тебе гулять приспичило! Не абы где, а на улице! Кто знает, что за углом творится? Она достает из кармана кофты фонарик и протягивает соседке, предварительно пару раз ударив по нему, чтобы тот перестал мигать. Рыжая дрожит и бормочет какую-то чушь: — Чур не в меня, прочь от меня, ищи себе другую шкуру, гуляй по реке, слейся с луной, только ни за что не свяжись со мной… Шаманка смеется, и она продолжает: — Не психуй, пожалуйста. А то придется лупить тебя по щекам и отпаивать валерьянкой, а кому, по-твоему, сейчас охота этим заниматься? — А чем у вас есть охота заниматься? — спрашивает медноволосая и разворачивается к подруге спиной. — Много других дел? Рыжая не отвечает. Только смотрит, как полупрозрачная фигура исчезает в темноте, пока окончательно тьма ее не поглотила.***
Законы Дома? Что это такое вообще? Маловероятно, что хоть кто-то знает их наизусть. Они нигде не записаны, не подшиты в толстые папки, не высечены огненным мечом на стенах. Законов нет — и всё же они есть. Какие-то из них очевидны, другие необъяснимы, о существовании третьих узнаёшь, лишь когда они тебя напрямую коснутся — чаще всего чугунным молотом по темечку. Ударят так, что больше никогда не вылетят из головы. Только и будешь ходить с пустым взглядом и бубнить застрявшие в голове слова. Раз за разом. Может, Слепой их знает. Надо бы ему такой вопрос задать, только вот кишка тонка в его присутствии рот открывать. Ей о Законах дома известно достаточно, чтобы не пытаться их перечислять. Правда, о некоторых легко догадаться — просто присмотритесь, как их соблюдают. Например, никто никогда не причинит вреда Неразумным — даже не срывает злость или что-то подобное. Хотя люди у нас разные. Ещё — дела Дома — это дела только Дома. Никакой Наружности! Ни одного умника не нашлось, кто стал бы жаловаться родителям. На воспитателях все прерывается… Даже среди Фазанов. По Перекрестку бродит босоногий Слон в полосатой пижаме. Глаза его закрыты, лицо запрокинуто. Длинные пижамные штаны подметают пыль Перекрестка. Слон спит, а тело его медленно ковыляет от окна к окну, останавливаясь у подоконников, слепо ощупывает их пухлыми ладонями и идет дальше. Паркет поскрипывает под его тяжестью. — Пугаешь ты тут всех, — усмехается Шаманка, проносясь по коридорам холодным ветром, не задевая стен, и даже чуткие крысы не замечают ее, пока она не оказывается совсем близко. — И меня напугал ты, Слон. Безобидный ты...а пугаешь всех. Не дело это. Она вдыхает запах сырости, разъедающей штукатурку, и запах обитателей Дома, въевшийся в ветхий паркет. Заслышав шаги, замирает и ждет, пока ночной путник пройдет мимо — как крупное животное в зарослях, треща половицами и натыкаясь на урны. Потом продолжает свой путь — еще более осторожный и внимательный, чем прежде, потому что разгуливающие по ночам опасны своими страхами и секретами. Сквозь стены проходят призраки, они безобидны и ленивы. Им не до мирской суеты. Они лишь бродят по ночам, изредка передавая послания. С ней они милы и приветливы, она каждого постаралась приручить, задобрить. Только вот не все призраки хотят появляться перед ней. Те кто ушли навсегда…даже в таком обличие не могли показаться. Лишь один из них улыбается, показывая клыки. Сидит на подоконнике, стараясь просверлить дырку во лбу медноволосой. — Шаманка, и снова мы встретились! Моя дорогая и любимая Шаманка! Хоть раз в год я могу тебе выразить свое почтение словами, а не безвредным пуганием! Девушка тут же разворачивается и прибавляет шагу, чтобы скрыться от того, с кем не хочет встречаться. — Куда же ты бежишь? Неужели от меня? — От тебя подальше, — она почти привыкла к нему. Почти, ключевое слово. Каждая их встреча в Самую Длинную оборачивается слезами и криками, после которых Шаманка еще неделю отсиживается в Клетке, шарахаясь от каждого шороха по углам. Она боится. Но никогда в этом не признается. — От меня не убежать…Я всегда с тобой, даже когда ты этого не чувствуешь и не знаешь... Я же твой главный грех. Тебе со мной жить еще очень-очень долго! — Ты не мой грех! — прикрикивает Шаманка и, размахивая руками, пытается развеять бледного призрака в коридорной пыли. — Отстань от меня, прошу тебя! И такое негодование, такая обида поднимается из глубин души, что слёзы наворачиваются на глаза, и она плачет, не выдержав, горько, навзрыд. — Я ни в чем не виновата! — Виновата, Шаманка! — хохочет знакомый голос, разносившийся по всем уголкам Дома. Чтобы каждый слышал эти постыдные слова. — Это ты меня прокляла! Шаманка! Это твой грех! Темные коридоры-лабиринты, по которым Волк, лязгая зубами, убегает в пустоту и куда за ним устремляются тяжелые, грохочущие шаги. Волк вскрикивает. Успокаивая его, тихо звенит гитара, привязанная за гриф к спинке кровати. Миновав фантом угрызающей совести, Шаманка останавливается, думая, куда дальше пойти. Призраки исчезают также внезапно, как и появляются. — Милый Волк, — всхлипывает Шаманка, подымая глаза на грязный потолок. — Когда же ты меня отпустишь? Когда ты перестанешь издеваться надо мной? Не я выбрала тебе такую судьбу, ты сам ее сколотил из треснувших досок…из горя и отчаяния…Не я это…Ты сам! Ты сам себя погубил, идиот! Шаманка продолжала стоять в пустом коридоре, ощущая, как холодный ветер пронизывает её до костей. Она понимала, что не может уйти от своих воспоминаний, от этого застывшего кошмара, который снова и снова возвращается к ней. Слова Волка эхом отзывались в её голове, наполняя её сознание тяжестью, с которой невозможно было бороться. — Ты сам себя погубил, идиот! — повторила она, но голос её звучал глухо и безжизненно. Эти слова, хоть и были полны гнева, не могли стереть того, что было сделано. Она не могла избавиться от того ощущения, что она все же несет ответственность, пусть даже не напрямую. Призраки всё ещё скользили мимо, словно тени, не трогая её. Каждый из них мог быть частью её кошмара, частью её страха. Но один был особенно стойким, тот, что смеялись в темноте, этот голос, который не мог уйти. — Ты ведь знаешь, что ты не можешь меня отпустить, Шаманка. Я всегда буду с тобой. Ты прокляла меня, и теперь ты будешь нести это до конца. — Голос его был низким и искажённым, как будто он выходил из самой тьмы, неуловимый и неприятный. Шаманка сжала руки в кулаки, пытаясь справиться с эмоциями, которые рвались наружу. Почему это происходило? Почему он не уходил, не отпустил её, не позволил ей забыть? Она чувствовала себя слабой, беспомощной. Но, несмотря на страх, на боль, она не могла остановить этот внутренний голос, который говорил ей, что она всё ещё не свободна. — Я не хочу жить с этим! — вскрикнула она, резко развернувшись, и её шаги эхом отдались по пустым коридорам. В её голове была пустота, но в то же время она чувствовала, как всё вокруг неё тяжелеет, как будто Дом сжимался, подбираясь всё ближе. — Я не буду больше слушать тебя! Но голос Волка продолжал преследовать её, растекавшись по стенам Дома, наполняя каждый угол своей мучительной тяжестью. — Ты не можешь убежать, Шаманка. Ты всегда будешь мне принадлежать...как и я тебе... В глазах Шаманки вспыхнула ярость. Она стиснула зубы и шагала всё быстрее, несмотря на боль и страдание, которые она испытывала. Она не знала, куда ведет её этот путь, но знала одно — она не может оставаться здесь. Она не может позволить этому кошмару поглотить её окончательно. Вдруг её взгляд упал на что-то знакомое — на старую дверь в конце коридора. Это была дверь, через которую она когда-то ушла, но теперь её тянуло обратно. Шаманка замерла перед ней, чувствуя, как её руки дрожат от невыносимой тревоги. — Почему ты всегда возвращаешься? — прошептала она себе под нос. — Почему не могу я просто уйти? Дверь была заперта, но ключ был у неё. Она знала это. Знала, что она может выбрать другой путь. Шаманка сделала шаг к двери, и в этот момент тёмные коридоры как бы сжались вокруг неё. Она почувствовала, как воздух становится тяжелым, как тьма накрывает её. Время замедлилось, и она вновь услышала его смех, резкий и проникающий в самое сердце. — Ты не сможешь уйти, Шаманка. Ты никогда не сможешь избавиться от меня.***
В палатке Стервятника четверо играют в карты. Им тесно. При каждом неловком движении полотнище стен вздрагивает и качаются гирлянды разноцветных фонариков под треугольной крышей. В палатке Стервятника душно и жарко. И, как будто духоты и тесноты мало, в двух плошках тлеют какие-то благовония. Красавица и Кукла целуются на лестнице. Близость урны и раскрошенные вокруг окурки им безразличны. Под свитером у Куклы тихо гудит транзистор. Они впиваются друг в друга горячими ртами, широко разевая их, как пара изголодавшихся птенцов. Их поцелуи нескончаемы, страстны и болезненны. Время от времени они отрываются друг от друга и отдыхают, уткнувшись друг в друга лбами, незаметно вытирая рукавами мокрые рты. Их распухшие губы болят. Они умеют только целоваться. А может, не умеют и этого. Маленький цилиндрик в укороченной пижаме штурмует лестницу на третий этаж. Он ищет. Ищет то удивительное, прекрасное существо — гибкое и желтоволосое, — находиться рядом с которым было так приятно. Толстый знает, что оно все еще здесь, в Доме. И искать его надо там, куда уходит лестница. Он никогда там не был, значит, именно там оно могло и должно было поселиться. Об этом Толстому твердит внутренний голос, которому он доверяет безраздельно. Тихо сопя, он преодолевает ступеньки… Возле учительского туалета небольшая толпа. Никого нельзя разглядеть. Шаманка пробирается к центру, толкаясь и шипя. Там же встречает и Шакала. Хоть кто-то, кто мог что-то рассказать… Все светят от себя. В основном на дверной проем. И ждут. Наконец в дверях появляется Р Первый. Он тащит кого-то, кто не мог идти сам, и с этого кого-то с отвратительным звуком капает. — Посветите до лазарета кто-нибудь! — кричит Ральф, поудобнее перехватывая свою ношу. — Ты знаешь, что здесь учудили? — спрашивает Шаманка у Шакала, тот только пожимает плечами. — Можем спросить у Ральфа. Только вот он не в духах с нами разговаривать. Совсем позабыл какого это жить с гурьбой ненормальных… Ты только не высовывайся под горячую руку, а то…хоп…схватят и понесут к Крестной. Тебе такие проблемы нужны? Ни одной девицы тута нет, а ты как обычно! Вот тебя тянет на всякую дрянь поглазеть… — он оборачивается к деве. — Вот те на! Ты об раковину ударилась и кран сломала? Ты чего, плакала? — Тебе кажется… Один из стоящих поблизости делает шаг вперед, и на стене проявляется носатая тень Стервятника. Он уходит, освещая дорогу Ральфу. — Это был Рыжий, клянусь! — шипит Табаки, теребя Курильщика за локоть. — Рыжий! — повторяет он для Шаманки. — А где Толстый? Куда ты его подевал? Заслоняя ладонью глаза, из туалета выползает Бабочка. — Уберите ваши чертовы светилки! — раздраженно кричит он. Свет фонариков уперся в пол. — Где-то здесь была моя коляска? Где она теперь? — Бабочка ползает кругами, как обожженное насекомое. — Эй! Что случилось? — Табаки пихает Бабочку рюкзаком. Бабочка невнятно бормочет что-то себе под нос. Табаки пихает сильнее. — Да отстань ты от него, Табаки! — пытается остановить все это безобразие Шаманка. Бабочка возмущенно шипит, отбиваясь от рюкзака ладонью. — Откуда мне знать? У меня понос! Я знать ничего не знаю и с унитаза не сходил. Вроде Рыжего порезали. А может, и не Рыжего. Не знаю ничего, найдите мою коляску! Табаки оставляет его ползать в поисках коляски. — Никакого толку, — жалуется он Курильщику и Шаманке. — Прикидывается идиотом. — Поехали, — просит Курильщик. Корчит недовольную рожицу. — Я нагулялся. Честное слово. С меня хватит. Табаки вертит головой, освещая стены и пол: — Где же все-таки Толстый? Я его тебе передал на сохранение! — Не знаю. Уполз куда-то. Поехали. Табаки укоризненно светит Курильщику в глаза: — Нам велено было его держать. А ты упустил. Теперь надо его найти. — Ладно. Давай поищем. — Не буду вам мешать, — пятится Шаманка, убегая от новых приключений. — Доброй ночи. Свяжитесь со мной, если что-то проясниться в этом туалетном деле!***
В мальчишечьем коридоре наконец-то все успокаивается. Только Слепой бредет, подставляя ухо к каждой закрытой двери. Заслышав незнакомый шорох, доносившийся с поворота на лестничную площадку, настораживается, повернувшись туда, где мнется Шаманка. — Это я…- отзывается она и принимается идти дальше. — Предлагаю немного посидеть…поболтать о делах вожачьих. Дом пугающе темен и кажется спящим. Глаза никак не могут привыкнуть к этой темноте. Стены вырастают там, где их вроде бы не должно. Иногда мерещатся чьи-то шаги спереди или сзади, оба поворачивают голову и слушают. И сразу тот, кто шел, тоже останавливается. А может, им это только кажется. Потом на стыке углов появляется нечто и она включает фонарик, запылившийся от бездействия в кармане потрепанной кожаной куртки с чужого плеча. Это пустая коляска. Владельца нет, как будто его слизнули ночные духи. — Ну и ночка, — схватившись за дюжину разноцветных амулетов на шее, проговоривает она. В голосе страх — и детское наслаждение страхом. — Все еще ночь, верно? Она вертит головой, освещает стены и пол, словно проверяя: — Верно…в этом году она еще длиннее. И еще страшнее. Вдруг день не настанет вовсе. — Настанет…когда Рыжий перестанет пищать в Могильнике. — Ты там был? Когда Рыжего хотели...ну...у меня язык не поворачивается такое сказать....Не могу! — Был…что хочешь услышать? В красках описать не могу, к большому твоему сожалению. Не разглядел.... — Ничего, если честно…Ничего ни видеть, ни слышать не хочу... Какой-то полнейший кошмар начал здесь происходить. Стена, на которую она опирается спиной, ужасно холодная. И от этого она еще больше удивляется, завидев, как юноша, разделявший с ней ночную тишину коридора, приникает впалыми щеками к ледяной поверхности и вслушивается, что происходит в комнате. Это время — трещина. Между Домом и Лесом. Трещина, которую некоторые предпочитают проходить во сне. В ней память спотыкается о давно знакомые углы, а вместе с памятью спотыкается тело. В ней они не контролируют слух и многого не слышат или слышат то, чего нет. В трещине они сомневаются, смогут ли найти того, кого ищут, — и забывают, кого собрались искать. Можно войти в Лес, стать его частью — тогда он найдет кого угодно, но дважды в ночь Лес опасен, как опасна двойная трещина, заглатывающая память и слух. Она прячет бледное лицо в ладонях и тут же вскидывает голову, словно на нее упало что-то тяжелое. — Может…может поцелуемся? — на одном дыхании выпаливает она и вцепляется костлявыми пальцами в чужие рукава свитера. — Говорят, так можно сбросить стресс…адреналин понизится в крови и… — Можно… — бесцветно отвечает юноша и резко целует ее. Неуклюже, слюняво и очень противно. Не таким себе Шаманка представляла свой первый поцелуй: уже с выбора юноши все пошло неправильно…
