Как же он его обожает

      Иногда, иногда, Дазаю хочется. Хочется подчинения, хочется сжимающих до боли рук, хочется ярости в чужих глазах и собственной потери контроля. Ему хочется отдать контроль в чужие руки, подчиниться и не знать, что будет в следующее мгновение. Иногда это желание настолько яркое, что хочется позорно скулить.       И Чуя — Господи, этот Чуя, — всегда чувствует это. Он с одного взгляда понимает, что с Дазаем не так, с одного взгляда может прочитать, насколько сильно Дазаю хочется. И он дает это. Он удерживает ему руки наручниками, давит на шею, — сильно, чтобы до звезд перед глазами, так необходимо, — безумно властно смотрит в его глаза и небрежно, невероятно твердо говорит «Нет». И у Дазая просто падают руки, он растекается по матрасу безвольной жижей, он готов подчиниться и быть послушным песиком, если Чуя и дальше будет таким прекрасным хозяином.       В такие моменты секс у них полностью под контролем Чуи, он решает, когда они перейдут на следующий этап, перейдут ли вообще, как, с чем, каким образом, в какой позе. Чуя контролирует все, а Дазай просто подчиняется, с восторгом ощущая, как желание скулить исчезает, а сам он почти мурлыкает от удовольствия.

Как же он его обожает.

      Иногда, иногда, Чуе хочется, чтобы его нежили. Он хочет ласки, тепла. Он хочет, чтобы его касались с трепетом, нежно обводя кончиками пальцев чувствительные шрамы. Он хочет, чтобы его доводили до края не бешеным темпом и удовольствием на грани боли, а размеренной лаской, длинными прелюдиями, сильными, но аккуратными толчками.       И Дазай — Боги, этот Дазай, — прекрасно умеет видеть, когда Чуя шарахается от резких движений, когда он сжимается от грубого прикосновения и поцелуя. И он прекрасно знает, что делать, когда Чуя такой. Он нежно, трепетно целует его, не настаивая, а скорее приглашая, ласково сжимает талию и не торопиться раздевать его. Если они не на кровати, он поднимает его на руки и переносит в спальню, не разрывая поцелуя. Он обращается с ним, как с принцессой, доводит до пика столько раз, сколько хочет Чуя, затягивая одни только прелюдии на часы. И после последней разрядки Чуя откровенно ластится, нежась в этой ласке и трепете, насыщаясь ею, пока ему не захочется вновь вернуться к привычной им грубости и агрессии.

Как же он его обожает.