Часть первая и последняя
1 декабря 2022 г., 19:00
— Зачем ты пришла? — вопрос, который он задавал этой незваной гостье всякий раз, когда находил ее в своем ветхом и запущенном доме.
Его тон был таким же ледяным, как и сотни айсбергов, плавающих на просторах мирового океана, а взгляд — холодным, как ветер, пронизывающий Паучий тупик в этот зимний вечер. Таким и был Северус Снейп — состоящим из тьмы и стужи.
Каждый раз, начиная со времён собраний Ордена, когда эта несносная девица появлялась здесь в канун Рождества и щебетала что-то невнятное о важности праздника, Северус невольно закатывал глаза и мысленно посылал в нее десятки Авад. Лишь бы она исчезла. Лишь бы оставила его в покое и не нарушала ту хрупкую идиллию обречённого одиночества, которую он возводил вокруг себя как Китайскую стену столько лет подряд.
Обычно Северус закрывал перед ней дверь ещё до того, как последнее слово из ее речевого водопада упадет в океан его безразличия. Он даже ставил охранные чары, чтобы эта слабоумно-отважная зазнайка не могла приблизиться к дому ближе, чем на десять метров. Однако сегодня она снова была здесь, на его территории.
— Сегодня Рождество, Северус, — снисходительная улыбка окрасила ее лицо — такое же юное, каким мужчина его запомнил. — А в Рождество никто не должен быть один. Даже ворчуны вроде тебя.
Снейп презрительно фыркнул, скептически оглядывая стоящую перед ним волшебницу. Они давно опустили все формальности в стиле их общения, однако дерзость, которую Гермиона позволяла себе в его же доме, все еще приводила его в замешательство. Порой она высокопарно отвечала на его едкие комментарии, ни капли не уступая волшебнику в количестве яда, выпущенного в каждое слово. А иногда просто игнорировала, позволяя себе такую ненавистную ему снисходительную улыбку. Она могла часами молча сидеть в его кресле, укутавшись в любимый плед своего бывшего профессора, и беззастенчиво вдыхать мужской аромат, не прерывая при этом зрительный контакт с владельцем данного предмета. Порой девушка могла позволить себе весело смеяться, рассказывая всякую чушь о своей жизни. Иногда она попросту уходила из гостиной на кухню, приносила бокалы и открывала вино, прямо как сейчас. И при этом явно чувствовала себя как дома.
— Как ты сюда попала? — тон Северуса, все ещё прожигающий арктическим холодом, мог привести в ступор любого живого человека. Однако не Гермиону.
— Брось, Северус, это не смешно, — заливистый женский смех отдавался громким эхом от старых стен полупустого помещения. — Я же иллюзия. Мираж. Плод твоей во всем контролируемой фантазии. Муза этого порочного сердца, — Гермиона подошла к мужчине в упор, положив свою маленькую ладошку на то место, где, вопреки всем слухам, теориям и шуткам, ощущалось сердцебиение. Трепетная улыбка озарила ее лицо и, Салазар видит, этот мужчина готов был продать душу за те, едва ли не единственные в его жизни, искренние улыбки. — И я всегда буду здесь. Под висками в твоей голове.
И она была. В этом месте и в это время. Была до и будет после. Северус невольно задумался, насколько все это было диким и неправильным. Он ее профессор, хоть и бывший. Зрелый. Грубый, ворчливый и достаточно неотёсанный во всем, что касалось чувств и эмоций. Сдержанный и непоколебимый, когда это необходимо. Безоговорочно сильный и неоспоримо храбрый. Полумертвый внутри. Умеющий любить. Долго и преданно.
А она — частичная противоположность. Его студентка, хоть и бывшая. Юная. Вежливая с теми, с кем надо. Эмоциональная и несдержанная с близкими. Такая живая. Безоговорочно сильная и неоспоримо храбрая. Умеющая любить. Здесь и сейчас. Их так много разделяло. И так много сближало.
Сильный порыв ветра, ломившийся в на ладан дышащие окна, вывел мужчину из размышлений. Он поежился от внезапно пронзившего холода, однако камин разжигать не спешил. Казалось, Гермиона вообще не заметила ни его задумчивости, ни звука звенящих окон, ни уж тем более морозного воздуха, проникающего в дом. Северус ещё раз посмотрел на свою гостью, вновь окунаясь в водоворот размышлений.
Мужчина прокручивал в голове калейдоскоп из воспоминаний о том, как гриффиндорка ворвалась в его жизнь, делая ее более несносной, чем она была до этого. Вечно тянущаяся рука, километровые эссе, бесконечные передряги, в которые Гермиона попадала в компании своих недалёких дружков, — вся эта суматоха настолько выводила Северуса из себя, что он едва ли не чертыхался себе под нос при встрече или упоминании Золотого трио и мисс Грейнджер особенно. А потом были собрания Ордена. И совместные посиделки в библиотеке Блэков, куда они оба спускались: она, уставшая от гудящей компании бесчисленных Уизли, и он — удручённый ролью марионетки в руках двух манипуляторов, которому, помимо этого, приходилось ещё обучать толпу бестолковых детей и пополнять все необходимые запасы для Больничного крыла. Они молча изучали каждый свое, находя общую тишину вполне комфортной. Северус и подумать не мог, что компания Невыносимой Всезнайки может быть настолько успокаивающей. Помимо тех моментов, когда она напролом пыталась поздравить его с каждым важным и неважным праздником. В те моменты он готов был проклясть Гермиону.
А потом была Астрономическая башня. Раскол души и падение совести. И её четкое и резкое «Я верю Вам вопреки».
Далее — самый адский год в Хогвартсе. Слепая ненависть «старых» коллег и откровенная зависть «новых». Такой же вечный незримый патронаж Золотого трио, которое скиталось по миру в черт-те каких условиях в поисках оставшихся крестражей. И мысли о Ней. Мысли, которые он сжигал ко всем дракклам в пламени остатков ясного разума, но они все время возрождались из пепла бесконечной тоски.
А дальше была Битва, которую Северус чудом пережил усердными стараниями все той же Гермионы. А её слова «Вы не служите Ему. И я все ещё верю Вам», которые девушка сказала ещё до того, как ее дружок окунулся в Омут, остались навеки отпечатаны на надгробии его памяти.
— Северус? — беспокойный голос гостьи заставил мужчину прервать поток собственных воспоминаний.
— Что ты хочешь? — его тон был настолько отстранённым, что, казалось, волшебник утратил всякий интерес к диалогу. Но это было не так. Северус знал, что держит свои щиты из последних сил, прежде чем они рухнут как карточный домик. Она тоже знала.
— Хочу согреть тебя тем, что от меня осталось.
И она согрела. Как и во все предыдущие встречи, когда Гермиона нарушала одиночество своего бывшего профессора, — каждый раз, как в последний. Так чувственно, так искренне — как никто другой. Она топила его боль в своих объятиях, позволяя этому сильнейшему человеку принимать собственные пороки. Даже те, что он сам не принимал и не мог себе простить. Девичьи прикосновения стирали все границы между грешным и праведным, страданием и искуплением. Отпечатки, которые тонкие пальцы оставляли на теле, исцеляли все шрамы на душе, оставляя лишь незримое ощущение того, что он — всего лишь живой человек. Тихий шепот давал мужчине Её персональную индульгенцию, а мягкие губы, досконально изучившие все его слабые места, окончательно затягивали Северуса в омут понимания и принятия. А он тонул. Каждый раз. Окончательно и бесповоротно.
А потом, как всегда, просыпался в холодном поту, охваченный болезненными метастазами ещё не пережитых событий. Шел в ванную, успевая по пути разрушить полкомнаты и до ужаса напугать эльфа, который так не вовремя появился с горячим завтраком. Северус долго всматривался в изображение на зеркале, пытаясь отыскать в нем хоть намек на того живого человека, которым он был ещё несколько часов назад. Так и не добившись результата, он включал душ, позволяя холодной воде на несколько минут остудить возродившееся пламя острой тоски, и смыть невидимые доказательства минувшей ночи. А потом методично драил бледную кожу, нещадно проходя по каждому шраму, напоминавшему, кем он был на самом деле. И лишь когда кожа приобретала розовый оттенок, мужчина останавливался и смотрел на то, как вода уносит в небытие память прикосновений, которые оставила Золотая девочка.
Девочка, которая не выжила.
