Кармакод. История вторая. Du Lac: Дом у озера

Я фаталист. С того света не возвращаются. И со дна колоссальной снежной могилы – тоже. В своём неверии я потерял Бога и готовился ко встрече с небытием. Поэтому заворочаться на пружинящей поверхности было как минимум странно. Голова трещала, но терпимо, в горле застоялась горечь, тошнило... а после того, как я шевельнулся, в левую руку стрельнула резкая боль, так, что в глазах заплавали цветные пятна. Кстати, о глазах. Я не могу их открыть, полголовы накрыто чем-то, сами веки опухли и отяжелели. Я зашевелился снова, но повернуться не смог. Ног совсем не чувствую. Неужели их нет?! Захотелось закричать, позвать на помощь, услышать кого-нибудь в ответ, найтись, в конце концов, я не могу понять, где я... Но получился только тихий невнятный стон. Рука продолжала болеть, но я сгибал и разгибал пальцы, убеждаясь, что не сплю. Что со мной? Я инвалид? Калека, который больше не будет ходить? Это больница вообще или деревянный ящик, на шесть футов зарытый в землю? От обилия вопросов трещала голова, и кровь разогналась, застучав в висках. Я попытался сказать себе что-то хотя бы шёпотом. Болевшая рука вдруг оказалась сжатой между двух горячих ладоней. — Мария, вы уснули на посту? Он очнулся. Снимите скорей повязку. — Но доктор сказал... — Доктор только предполагал. Прогноз выхода из комы поставила машина. Освободите его сейчас же, ему нужен я. Я залился слезами, впитав в себя, как губка, его командный голос. Недовольная медсестра, снимая бинты, заметила это и поспешно ретировалась. Я разлеплял измученные веки долго, их жгло и щипало, и сначала я ничего не видел, свет больничных ламп неприятно слепил. Ангел выключил их и вернулся, снова обняв мою руку с двух сторон. Я заморгал, привыкая к полутьме, попытался повернуть голову, но он уже склонился надо мной, чтоб я не мучился и сразу встретился с его глазами. — Киллер, — свой шёпот я и сам бы не услышал. Он кивнул, затем оглянулся на зелёное больничное покрывало, прятавшее от меня моё же собственное тело. — Не бойся, ты в гипсе. Двойной перелом бедра, но всё срастётся, я видел рентген. Они обещали мне. Впрочем, у них не было выбора, — он выдал мне тонкую ядовитую улыбку. Я задрожал, подумав, какими методами он выбил из врачей повышенное внимание и комфорт для меня. — Я привёз новые документы, ты записан как пациент Ксавьер Ван Руиж. Ты голландец. Катался на лыжах в Церматте, упал с подъёмника, был найден группой спасателей и доставлен в Сьон. Я твой кузен Юрген Ван Дер Ваальт. Персонал госпиталя думает, что мы любовники, несмотря на родство, так как я сижу в твоей палате четвёртый день подряд и отказываюсь уезжать на ночь в гостиницу. Новостей с тебя пока хватит. Я принесу поесть. — Почему я был в коме? — я покашлял, но голоса всё равно что нет. — Ты очень ударился головой во время падения. Подлетая на вертолёте, я увидел схождение лавины. Сразу подумал... — он замер, схватившись за полукруглую спинку моей койки, — что ты там. Покинул дом, ослушался меня. Слежка велась на самом деле, на вершине горы хлопнул динамитный снаряд и привёл снег в движение. В тот же момент на мой телефон поступил звонок. Я выбросил его и занялся тобой. — Значит, я не дождался чуть-чуть? — Забудь теперь об этом, — он исчез за мутной стеклянной дверью. Вернулся со стаканом вишнёвого сока, луковым супом-пюре и тёплым омлетом. — Нет, не стоит. Только не лук! Меня тошнит, Энджи... Он не слушал. То есть... суп заменил на рисовый и терпеливо запихивал в меня всю еду. Она была вкусной и явно не из больничного буфета. Я ел медленно и неохотно, малюсенькими ложечками, по-прежнему одолеваемый тошнотой, зато сок выцедил жадно и попросил ещё, только чуть разбавленный водой. Головокружение не отступало, но тело болело чуть меньше, хотя и казалось пустой обёрткой от старого меня. — Не могу больше, — я отодвинулся от больничного столика так далеко, как смог. Прошло полчаса, съеденное просилось наружу, но я лёг как можно удобнее и замер, сложив руки на животе. Ангел молча кивнул, унёс остатки омлета и сделал мне какой-то укол, возможно, витаминный. Потом долго целовал, встав на колени у кровати. За указанным занятием его застала медсестра. Я порозовел от смущения. — Мария, вы можете идти. Я сам обслужу пациента. — Что ты имеешь в виду? — поев, я заговорил увереннее. — В туалет помогу сходить, — он тихо рассмеялся. — Наслаждайся.

* * *

Я пошёл на поправку. Из реанимации перевёлся в обычную палату, кроме меня там лежала пожилая женщина, она почти всё время спала и не обращала на нас внимания. Ангел находился рядом круглые сутки, но ничего не рассказывал, уклоняясь от расспросов и ссылаясь на моё состояние. Читал вслух книги, газеты и журналы, от телевидения меня тошнило, вместо этого киллер выносил меня в больничный сад, в феврале там ничего не росло, но я дышал воздухом и радовался, что понемногу начинаю двигаться. Мы незаметно стали излюбленной парой для всех санитаров и уборщиков. На нас глазели. Нам завидовали. Ангел оплачивал мои лекарства и уколы с платиновой карты и в сотый раз бережно нёс на прогулку. Я снова задавал вопросы. Он снова откладывал признания на потом. Обнимал под одеждой, непристойно прижимая, я молча упивался его горячим пульсом. Я хочу его, но тело всё ещё как неродное, слишком деревянное. Гипс сняли через полтора месяца и дали добро на выписку. В нормальном весе я так и не восстановился, но кузен Юрген шепнул, что и без того соблазнён болезненным видом близкого родственника и готов к кровосмешению. — Мы едем в отель? — Нет, в аэропорт. Мы возвращаемся домой, Кси. — Куда?! — В Нидерланды, естественно. Я живу в Гааге. И ты тоже. — Ты расскажешь мне, наконец, всё? — Да. Я без зазрения совести транжирю твоё наследство. Двадцать миллионов евро переведены на мои швейцарские счета, ещё сто двадцать лежат на твоих, нетронутые. Франсуа Дюпонт покончил с собой, его сестра Якоби под стражей и ожидает суда в июле текущего года. Ей предъявлено обвинение в обманном присвоении денежных средств особо крупных размеров. Все деньги возвращены владельцу, то есть — тебе. Тот факт, что ты больше не Санктери, а Ван Руиж, исполнительный орган не интересует. Там работает мой приятель и старый должник. — А дальше? — я подпрыгнул в нетерпении. Мы ехали в такси-лимузине. — Как ты добился этого? Ты встречался с Дюпонтами? Что ты им сказал? — Ничего я им не говорил. Отдал наводчику фотографии с места твоего убийства. Спросил, где живут заказчики. Оказалось – в занюханной французской провинции. Переоделся шлюхой и поехал в Нант. Франсуа оказался геем и педофилом, переодевание было излишним. Он вскрыл себе вены, сидя в горячей ванне. Я даже практически не помогал, ему самому страшно понравилось. Сестрица опоздала на вечеринку всего на полчаса. Психологическое давление и шок стали для неё ужасным испытанием. Я заставил её взобраться на карниз и поглядеть на улицу внизу. Ей почему-то захотелось жить, она согласилась на тюрьму. Плакала и просила пощады. Я вспоминал твои худющие запястья с торчащими косточками и резал её лоснящееся от жира лицо. К утру Якоби была готова идти куда угодно и говорить, что прикажут. То единственное, чего я не смог добиться от неё, касается твоего преступления. Я заинтригован до крайности. Она испуганно косилась в сторону и бормотала, что это выше её понимания. Дальше всё затянулось из-за долгих слушаний, переноса судебных заседаний и тотальной слежки. Я потратил весь январь, вынюхивая, кто к тебе приставлен. Наблюдает, охраняет, стережёт «границу» на замке, как бессонный Цербер. Я связывался с Интерполом, но мне ничего не смогли накопать. Это похоже на маниакальность тайной религиозной секты, помноженную на чисто военное мастерство и агрессию. Дюпонты, легкомысленно купив твоё убийство, невольно оказали услугу, прорвав их тотальную оборону. Иначе я бы тебя не вытащил. Я и так тебя поздно вытащил, припомнив скудные запасы и погреб. Я подставлял нас под удар, вернувшись в воздушную зону над долиной, так как не знал, поверили они в твою смерть или нет. Как оказалось — не поверили. — Но теперь-то всё кончено? — Нет. Я говорил о звонке. Я не ответил им тогда, выбросив телефонный аппарат в снег. Они всё поняли, но не посмели врываться в больницу. Ожидали, что ты всё равно умрёшь, если не в горах, то здесь. Теперь, когда ты выжил, они могут оказаться на соседних креслах в самолёте. Я не хочу просить об откровенности. Но если ты доверишь мне эту тайну, может быть, я пойму, от чего должен защитить тебя. Я поглядел на свои слабые ноги, которые следовало укрепить прогулками на велосипеде и спортивной ходьбой. Перевёл взгляд на его красивое лицо, туго перехваченные резинкой волосы, белый камень с дыркой, неизменно болтающийся на шее... и тихо уткнулся в его грудь. — Боюсь. Очень. Узнав о преступлении, ты не сможешь находиться со мной рядом, как раньше. Ангел, я боюсь. — Просто скажи три слова. Четыре, пять или столько, сколько понадобится. Это будут обычные слова. За ними ничего не встанет, не возникнет никакой силы и влияния. — В последние дни перед попыткой бегства я описывал тебе это от начала до конца в одной из своих тетрадей. Жаль, что ты не нашёл её в домике. Ты мог прочесть и... Ладно, уже плевать. Просто слушай. Мой отец возглавлял секретное военное ведомство. Подразделение армии, если тебе так больше нравится. Ещё он был болен. Обсессивно-компульсивное расстройство, фетишизм, навязчивые идеи геноцида и однополярности мира, возрождение доктрины Трумэна, неонацизм... и сатанизм в некотором роде. Я родился светловолосым и очень белокожим, в угоду его безумных планов. Он посвятил меня дьяволу и четвёртому рейху. По крайней мере, он так считал. С детства я сыт по горло идеологией и целями, которым должен был служить. Меня неоднократно приносили в жертву в ходе весёлых оргий, о которых я лучше умолчу. В свободное от этой мерзости время я изучал высокие технологии. Работать программистом, конечно же, пошёл к отцу. Создавал оборонные оболочки, коды защиты, многоуровневые системы доступа, зашифровывал карты, схемы, чертежи и прочую ерунду. А потом папино начальство сменилось, его лавочку решили прикрыть. Меня, как главного IT-инженера, собирались пригласить на рассекречивание отдела с последующим уничтожением данных. Отец потребовал, чтоб я ослушался приказа, проделал дыру в защите и перекачал всё в резервное хранилище. Попутно он собирался как-то изощрённо вступить со мной в половой контакт. Лет мне было уже много, чуть меньше, чем сейчас, невинности я благополучно лишился в нежном возрасте с одной девушкой-нимфоманкой, а вот его похотливые объятья вызвали приступ настоящего инстинктивного омерзения и страха. День я взял себе на раздумья. А ночью решился со всем покончить. Здание, где находилась штаб-квартира ведомства, было тщательно замаскировано, помимо административных функций оно служило местом сбора этих больных. Они пришли туда на очередную кровавую оргию во главе с отцом. Я убил их, программно повредив систему подачи воды и охлаждения, а затем устроив пожар. К сожалению, кроме них в здании находились невинные жертвы, пленники, исполнявшие роль ширмы. Они жили там постоянно и служили залогом спокойствия ведомства. Кто посмел бы ворваться и причинить им вред? Мне пришлось переступить через совесть, чтобы погубить их вместе с сотней ублюдков. Эндж... я поджёг сиротский приют. Моя исповедь не закончена, но я должен вздохнуть. Плечи дрожат, а в животе застыл страх, тяжёлым комком. Он не пропадает, даже когда Ангел ласково гладит меня по спине. — Преданное огласке, дело получилось бы очень громким. Кроме того, со смертью отца я становился обладателем его миллионов. Тут же отыскались родственники по материнской линии, готовые разделить тяжкое финансовое бремя. Меня отправили на обследование в психиатрию, но те работали добросовестно и признали вменяемость. Реальную подоплёку моего поступка никто не узнал. Я и не мог рассказать. Убил детей и точка. Сходил под конвоем на злосчастную проверку и уничтожение всех файлов и архивов, а затем отправился в изгнание из общества. Остатки бывших папиных вояк, по различным причинам не явившиеся на последнюю оргию, охотятся за мной. Они действительно маньяки. Ведь я лишил их фюрера. Сидя в долине, в своём одиноком доме у озера, я наивно думал о том, что мог бы начать новую жизнь. Оставив в прошлом грязь, убрав позорные воспоминания. Но, наверное, это невозможно. Дурацким ритуалом я предан сатане, даже если не верю в него. — Не предан ты никому. Ты принадлежишь мне, — киллер мягким усилием оторвал меня от своей груди. — У стареющих наёмников рейха есть какие-нибудь опознавательные знаки? — Ну, они носили чёрное и стригли волосы на манер римских легионеров, — я недоверчиво уставился в его глаза. — А ты не считаешь меня преступником и врагом человечества? — Считаю. И преклоняюсь перед тобой. Вернёмся к солдатам. Я полагаю, они попытаются захватить самолёт и устроить крушение, чтобы избавиться от тебя. Возможно, один из них уже сидит в кабине пилота. В терминале перед отлётом мы прогуляемся в парикмахерскую и кое-что сделаем с твоими фетиш-волосами. Оружие я в салон пронесу, у меня лицензия, да и вообще... — он взял меня за подбородок, — очаровательные методы убеждать людей в своей правоте. Не волнуйся ни о чём. Я обещал, что разберусь со всем. Я хочу, чтоб ты насладился перелётом, ни больше, ни меньше. В Гааге нас ожидает роскошный ужин, изысканная пытка твоему желудку. — А кто всё приготовит? Если ты здесь... — Это небольшой сюрприз, — лукавый прищур, от которого я млею. — Он тебе понравится. — Твой личный повар?! — Лучше. Ты сам увидишь. Тяжёлый ком внутри рассосался. Я прилёг на его колени и осмелился попросить: — Скажи ещё что-нибудь. Пока мы в такси. — На шее у меня висит кусок метеорита. Я три месяца не занимался с тобой сексом. Сплю и вижу, как разложил бы на этом мягком сиденье... твой официальный двоюродный брат. Мне кажется, несмотря на неприглядную историю с отцом, тебя это возбуждает. Ты можешь задать мне любой вопрос. Особенно тот, который тебя так мучает. Тот самый, из-за которого я держу себя в руках и не срываю с тебя одежду. — Не буду. Я получил ответ. Ты любишь феерического идиота. — Доходягу, а не идиота. Ничего, я откормлю тебя карамельным печеньем, голландским сахарным хлебом, лососем с мандаринами... — он увернулся от удара, — вижу, слюнки потекли. — А разложи меня. На этом мягком сиденье. — Мы почти приехали. — Да хрен с ним, с рейсом. Обманем нацистских индюков, останемся дома. — Но мы же не дома. — Мой дом рядом с тобой, Ангел. Дай таксисту на попкорн, пусть валит в кино. — Что ты сказал? Повтори. — Мой дом рядом с тобой, — повторил я тише, испуганный изменившимся выражением его глаз. — Дай та... — Нет, достаточно, — он придвинулся, наваливаясь на меня и толкая в горизонтальное положение. Задрал мою рубашку и футболку под ней, спустил мои узкие джинсы, несмотря на эту узость, они совсем болтались на исхудавшем теле. Обеспокоенный сравнительно близким присутствием таксиста, я робко ослабил ремень на лакированных штанах Ангела, замешкался и покраснел, услышав короткий смешок. — А в первый раз ты так не церемонился со мной, Ксавьер. — В первый раз ты был немым, — тихо отпарировал я, хоть и не сразу нашёлся, что придумать. — Давай. Твоя очередь требовать нежности и садизма.

_____________