Живой

       — Что мне делать? — Осаму сидит на диване, опустив голову, и тихо спрашивает, словно видит островок спокойствия в Чуе.        — Поступай так, как захочешь сам. — Чуе плохо и больно. Он чуткий, безмерно чуткий и очень хорошо чувствует, что для Осаму слова Оды Сакуноске куда важнее кого-либо, поэтому он забьет на организацию, Мори, Чую, подчинённых, на всех и все. А он, как партнер, как человек, центром мира которого, как ни странно, является Дазай, должен, просто обязан поддержать и лишить его чувства вины за побег. Поэтому он шепчет пересохшими губами, чувствуя, как глубоко внутри что-то обрывается и тихо летит вниз, где с оглушительным грохотом разбивается. Сердце, наверное. — Если чувствуешь, что это не твое, что слова Оды важнее всего этого Ада — уходи. Не волнуйся, все будет хорошо. — Ничего не будет хорошо. Мори не поверит, что Чуя не в курсе и не сливает Дазаю информацию. Его ждут несколько недель Ада, пока тот не убедится. Это его привилегии, как сильнейшего эспера и одного из Исполнителей, обычного бы казнили на месте. — Если чувствуешь, что здесь ты на своем месте — оставайся. Решать только тебе, Дазай, только ты решаешь, как поступить. Не думай ни о ком, действуй, как хочешь. — Он специально. Специально говорит, что ему нужно уходить, «если чувствуешь, что это не твое». Конечно это не его. Они бы ушли при первой же возможности, кто захочет добровольно оставаться в Мафии? Специально называет Осаму Дазаем, чтобы тот почувствовал больше дискомфорта, чтобы решился.       Когда за Дазаем захлопнулась дверь, Чуя медленно сполз на пол и уткнулся лбом в колени. Ты сам так решил, сам — шептал язвительный голосок внутри, пока он прокусывал кожу, не чувствуя крови и боли, захлебываясь в слезах. Да, сам. Да, решил за двоих. Но ему все еще больно, черт возьми. Его все еще ломает, когда Осаму, его Осаму, которого он любит до тихой дрожи, до нежности, распирающей изнутри, до ослепляющей ненависти и ярости, уходит.       Он не позволял себе слишком много. Только оставил себе одну рубашку Осаму и его одеколон, чтобы иногда, когда совсем плохо и дышать невозможно, вспоминать, погружаться в тепло и уют, заставлять себя жить и работать. Он выдержал пытки Мори, не рассказал ничего о Дазае, только твердил, что ненавидит и не знал о побеге. Мори поверил. Арахабаки внутри безумно смеялся над «глупым человечишкой», который не знал, что сосуд Бога терпит сильнейшую боль, когда тот в ярости. А Бог Разрушения в ярости большую часть времени. Мори так наивно считал, что вместилище Арахабаки ничего не платит за свою безмерную мощь.       Но это не значит, что ему не было больно и противно. Хруст костей и ощущение того, как ногти вырывают из плоти один за другим, как острый скальпель вспарывает кожу, как ноют синяки и больно давят сломанные ребра — омерзительно. Чуя все еще ненавидел это, пусть и большая часть боли поглощалась жадным до гнева и ярости Арахабаки. Тот будто высасывал из него злость, оставляя ошеломляющую пустоту, в которой даже боль не испытывалась.       И все же он не жалел. Может, его любовь была жертвенной и глупой, может, это был вид зависимости и это принесет ему еще больше боли в будущем, но он все равно не жалеет о своем решении.       И когда Дазай, спустя почти пять лет, объявился в подвалах Мафии, Чуя поспешил к нему не потому что хотел сломить первым. Он спешил, чтобы Мори не успел первым. Кому как не им, попавшим в Мафию еще детьми, знать о жутких склонностях и отвратительных методах воспитания безмозглых псин. Каждое их слово, каждый жест и удар, каждое действие было безмолвным разговором.       Чуя уничтожил цепи — пожалуйста, беги. Дазай снял их сам — я знаю, что делаю. Чуя ударил его в живот, тщательно контролируя силу, чтобы удар получился зрелищным, но максимально безболезненным, и передал записку. Дазая размял руки, показывая, что все понял и записку получил. Чуя прижал Дазая к стене, наклонился близко, давая обоим выдохнуть от почти забытого чувства комфорта, давая рассмотреть другого, вглядеться и понять, что столько лет никак не изменили их чувства. Дазай спокойно помогал Чуя раскрыть его «коварный» план, осознанно давая тому понять, что все еще на его стороне и поможет, поддержит, что все еще доверяет. Чуя ударил мимо, едва задев щеку, намекая на пластырь в их пятнадцать и с усталым вздохом показывая, что уже отпустил ту ситуацию и не злится, что сам заставил уйти. Дазай потребовал выполнение обещания, намекая, что их обещание не забылось, что он до сих пор помнит о том, что они, вроде как, в отношениях. Чуя повелся и выполнил его, показывая, что тоже помнит и верит.       Все было так плохо, так легко, так страшно и восхитительно. Сплошная путаница, но Чуе почему-то хотелось улыбаться впервые за последние годы.