Тысяча двести семьдесят семь

Я поняла: любви нет. Помню достаточно; ярче всего то, что той ночью было холодно. До дрожи в моих покрасневших руках, на которых я судорожно грызла ногти. Тогда я только вышла из подъезда и простояла пару секунд на морозе. Внутри тоже было холодно. Даже холоднее, чем на улице. Как будто сердце вмиг сжалось, а на его месте вырос сгусток, подобный льдинке. Но нет. Всего лишь бесконечная пустота вытекала из него и распространялась по телу, заполняя каждую его клеточку. А потом треск. Не настоящий, конечно. Сердце не может разбиться в прямом смысле, хоть и бьется. Люди, которые говорили, что любовь вредит этому органу кровеносной системы — глупцы. Его предназначение вообще не в этом: оно не любит, оно не чувствует. А я чувствовала. Каждой клеточкой своего тела. Разумеется, в переносном смысле. Особо сильно об этом мне напоминали два потока слез, которые посмели брызнуть или глаз. Не помогли даже запрокидывание головы вверх и моргание; не понимаю, что тогда нужно. И это тепло было единственным в тот зимний вечер. И в последующие тысяча двести семьдесят шесть вечеров. Меня согревали лишь слезы, несмотря на летний зной или духоту на концерте в самый разгар мая. Но об этом не будем. Лицо скорчилось в такой гримасе, что, казалось, на мне надета какая-то маска из цирка, ибо оно тогда отразило боль во всем ее проявлении. Так было раньше. После зачеркнутой тысяча двести семьдесят седьмой цифры в календаре мое лицо вместе с глазами, что выплакали, как я насчитала, литров по сто слез, не отражало ровным счетом ничего. Я была спокойна, когда решилась рассказать эту историю. Пустой взгляд немного пугал меня, но это лучше, чем содрогаться в рыданиях, уткнувшись в подушку. И снова я прокручиваю в голове тот ужасный вечер, худший во всей моей еще короткой жизни. Я упала коленями на снег, по которому мы меньше часа назад шли в уютную квартирку в центре не самого уютного района нашего городка. Я шла. Одна. Как оказалось, я уже пару месяцев не была в курсе того, что меня разлюбили. Вот так просто преподнесли эту новость. Из мыслей об этом меня вытянул тот факт, что колени мерзнут и могут окоченеть, а я одета лишь в вечернее короткое платье. Мы собирались пойти в ресторан. Я собиралась. Больше не было никаких «нас», вся любовь — глупые бредни. Я врала самой себе, но внутри все сжималось от осознания своей ненужности, а глупое сердце пылало от растоптанных чувств. Не помню, как мне удалось встать, пройти до дома родителей довольно большое расстояние и свернуться в комочек у мамы на коленях. Не думала, что мне по силам будет хотя бы поднять голову. Я перестала есть. Изредка вставала с кровати, чтобы попить, а остальное время плакала или пересматривала совместные фото. Головой понимала, что это нужно удалить, стереть, выкинуть телефон с семнадцатого этажа, — да что угодно, лишь бы не думать об этом. Не думать не получалось: глупое сердце, глупая душа. Они так мешают людям… Без чувств жить ведь намного проще: тебе все равно на предательства, сплетни, измены, обидные прозвища; полное равнодушие — безмятежность. Именно этого я и ждала до тысяча двести семьдесят восьмого вечера. У меня больше не раздирается душа, когда я вижу тебя на улице с другими. Другими, потому что ты как будто стабильно меняешь вторую половинку раз в полгода. Мне не плохо, когда я смотрю на наши фотографии в телефоне. Я не перечитываю переписки с тобой уже достаточно долго. У меня не болит шрам на сердце, который остался от тебя, ведь у меня попросту теперь нет сердца. Пустой взгляд становится для меня родным, а влюбленные идиоты и безнадежные романтики, когда я играю, считают, что у них есть шанс. Я ничего не чувствую и больше не хочу чувствовать. Я любила тебя. И думала, что эта тяжкая ноша со мной навсегда. Но так было до тысяча двести семьдесят восьмого вечера. Это произошло слишком внезапно, но не скажу, что я этого не желала, пока внутри все разрывалось от несчастной любви и выходило наружу жалкими слезами, усиливавшимися по ночам. С того момента я не плакала. Я запретила себе плакать и любить. Моей слабости не увидит никто, а моей любви никто не познает. Горького опыта с тобой хватило на всю оставшуюся жизнь. Я поняла: любви нет.