Молоко

Он сидит ночью в столовой старинного дома, пока никто не видит, удобно поместив ноги на соседний роскошный стул из палисандра, непозволительно поставив локоть на стол, а в другой руке держа фарфоровую чашку с молоком, расписанную пушисто-лучистыми темно-зелеными звездами, переливающимися на светло-зеленом фоне. Незамысловатый напиток уже не возвращает в детство, не приносит спокойствие. Ему просто нравится вкус. Ему хочется попытаться вспомнить ощущение легкости, почти беспечности. Вздор, беззаботности в его жизни не было, конечно, никогда. Мать обычно, замечая его, по своему желанию наливающим себе молока, смотрит удивленно, но молчит. Она вроде слышала, что колдомедики говорили о его полезных свойствах, значит, не будет лишним оставшемуся наследнику. Оставшемуся. Он передергивает плечами. Этот статус ужасен просто потому, что он есть. Он вовсе не против быть наследником, но не пройдя такой путь, не получив такие низкие поводы для этого. Ему действительно было бы проще жить, если бы брата не было вообще или если бы тот умер в детстве. Вечные сравнения, вечные старания быть не просто таким же, а лучше, лучше него, превосходить его, привели к тому, что к семнадцати годам он чувствовал к брату только отвращение и злость. И даже испытал облегчение, когда тот исчез из его жизни, из жизни семьи, чем позволил, наконец, ему занять положенное место. Наследник древнейшего и благороднейшего рода сидел в столовой своего дома словно мальчишка, задумавший хулиганство и едва дождавшийся, когда родители и воспитатели заснут. А молоко было почти сладким, мягко ощущалось на губах и на секунду заглушало мысли. Ему было, о чем думать. Мысли о долге перед семьей, о его ключевой роли в этой семье, а он хорошо понимал, какие ставки сделаны на него, неизбежно пересекались с размышлениями об организации пожирателей смерти, об идеях, в которые они дружно верят, о правах, которые берут боем, о лидере, которого ослепляет собственное могущество. Родители благоговели перед ним, и его выводило из себя такое лицемерие. Он желал быть наследником, он желал быть надеждой, он наслаждался привилегиями, которые дает ему этот статус. Но понимание, что особенное внимание и даже, подумать только, почтение достались ему лишь в силу обстоятельств, заставляло его дрожать от гнева. Какой-то гадкий голосок внутри мерзко пищал: "Ты не настоящий". Он сжимал кулаки. Он настоящий. Другого нет. Он продолжит род, его дети получат все права и место в обществе. И у него уже были планы на то, как наиболее выгодно распорядиться своим положением. Только этот голос ни за что не хотел молчать. Он врет, он, конечно, врет. Все это было у него всегда, это неотъемлемая часть его жизни. Он поежился и сделал новый глоток. Он с детства хотел битв. Он грезил сражениями, трудными и рискованными, в которых победа доставалась из последних сил и большой ценой. Сражения были и были разные. Всегда хотелось еще, всегда хотелось большего. Словно не хватало чего-то, чтобы полностью раскрыть себя, свои способности, свою сущность. Каждый раз маячили какие-то рамки. Нельзя было получить более 20 очков за идеально выполненную самостоятельную работу. Нельзя было в школьных дуэлях серьезно ранить противника, хотя оба были бы не против такой возможности - тогда бы и стало точно ясно, кто на что способен. Нельзя было открыть свое лицо, даже обреченному на смерть аврору, нельзя было каждый день блистать инициативой, нельзя было вслух опровергать самый абсурдный приказ. Такое количество "нельзя" ударяло по его самолюбию. Он может больше. Он может все. Почему же постоянно находится очередное "нельзя", почему же постоянно находится тот, кто считает себя вправе это "нельзя" изрекать? Он, может быть, и желал бы погибнуть в бою, но только в бою с поистине великим противником, не с рядовым аврором, хоть и трижды умненьким и ловким. Настоящая магия измеряется иначе. Он бы наплевал на свои обязанности, и сам бросился под удар того, кто был бы достойным убить его. Повелитель был глуп. Большинство его идей и действий было непродуманным, а порой и вовсе легкомысленным. Иногда он в душе смеялся над ним. Иногда удивлялся себе, что все еще слушает его и выполняет требования. Иногда ему казалось, что это не более чем развлечение. Для того чтобы придать хоть какой-то смысл жизни, кроме банального рождения нового поколения наследников. Последнее не требовало много ума. Ему бы не пришлось прилагать никаких усилий для поиска матери своим делам. Остальное дело техники. Он бы мог легко сделать множество бастардов от глупых девчонок, но это было просто скучно. А насилие, в отличие от товарищей, не привлекало его. Жалкая жертва, готовая на все, ради спасения своей жизни, была унизительно примитивна. Его соратником, как и соперником, могло быть только равное ему создание, а таких может быть и вообще нет. Рейды и карательные операции давали ему небольшую разрядку. Он закрывал глаза на то, что по его мнению необоснованная жестокость, жестокость ради жестокости - удел людей слабых и трусливых. Иллюзия власти была ему ни к чему. Он сам относился к власти равнодушно, но стремился когда-нибудь освободить себя из-под власти кого бы то ни было. Ему нравилась опасность, он бы ни за что не остался в стороне, но в том, что повелитель так неосторожен с представителями древнейших фамилий и носителями чистейшей крови, он видел до смешного грубую ошибку, фатальную. Но ему не было интересно, что будет в конце, когда он поймет свой главный просчет. Жизнь не была легка и не была добра к нему, хотя, казалось бы, у него есть все и даже больше для того, чтобы просто жить и наслаждаться. Он оперся лбом на стоящую на столе руку. Все чаще происходящее казалось ему глупым до черта. Игрой, целью которой было развлечься и выжить, словно жизнь в самом деле имеет столь высокую цену, какую ей приписывают малодушные глупцы. Он допил молоко и тихо поставил чашку на стол. Не спеша салфеткой протер губы. Позвал домовика и приказал все убрать, в это время уже надевая черную мантию и готовясь забрать чью-то жизнь. Только это теперь может принести ему недолгий покой.