Монохром

      Такемичи двадцать два. Она в полной мере ощутила, что значит одиночество.       Одиночество — это когда не к кому прийти, не к кому обратиться за помощью, когда ты совсем никому не нужен; мир в одночасье становится суровым и беспощадным, а тебя совсем некому защитить. Ты один занимаешься делами, о которых раньше даже не задумывался, не подозревал, что подобное вообще требует внимания, ты сталкиваешься с жадностью тех, кто хочет нажиться на чужом горе. Да и на твое горе, по большому счету, всем плевать. Подумаешь, ты только что потеряла единственного родного человека, но уже начинаешь потихоньку осознавать, что отныне мир сделает все, чтобы выкинуть тебя на обочину жизни. А одиночество, раньше звучавшее исключительно в романтическом подтексте, стало приобретать совершенно другие — кромешно-темные краски.       Такемичи впервые приехала в морг, где узнала обо всех сопутствующих сложностях похорон.       Агент основательно присел ей на уши, будто не замечая или, вернее, даже не собираясь замечать, в каком раздрае она была. Такемичи машинально кивала, отвечала невпопад и даже, наверное, под гипнозом, ей не удалось бы вспомнить, на что она давала согласие.       Только где-то на краешке сознания промелькнула досада: она не знает телефона деда, где он живет с семьей и как с ним связаться. Только через год Такемичи смогла разыскать их с бабушкой. Она просто хотела сказать, что их дочь погибла, что их ребенка больше нет. Она не ожидала, что столкнется с отчуждением и совершенным равнодушием. Со стороны деда, конечно. Вот же хренов потомок самураев, для кого честь всегда стояла превыше всего. Бабушка, конечно, поплачет, но сделает это украдкой, чтобы никто и никогда не узнал об этом.       Такемичи возненавидела семью своей матери и в сердцах заявила, что они умерли для нее. Отныне она считает себя круглой сиротой.       Такемичи мало что запомнила с того времени. Наверное, так устроен человеческий мозг: блокирует негативные, травмирующие эмоции, размазывает по однотонному монохрому ужасные события до тех пор, пока они не сольются с одноцветностью, растворятся в ней, потеряв любые собственные краски.       О той трагедии, унесшей жизнь ее матери, она помнила лишь то, что позвонили ей вечером, еще до выпуска вечерних новостей. Попросили приехать на опознание. Забыли лишь упомянуть, что опознавать было почти нечего. Угашенный в хлам ублюдок въехал в остановку, машина взорвалась, унося жизни троих человек.       Одна из этих жизней принадлежала ее матери.       Такемичи помнила ее, как фотографию за стеклом в зале Памяти, ее лицо, вырезанное с общего снимка с коллегами и отданное ретушеру, чтобы можно было вставить в рамку. Шесть лет прошло, когда Такемичи в полной мере осознала, что значит одиночество.       На самом деле Такемичи всегда была одна, жила своим умом и рано научилась вести хозяйство, ведь мама работала, в надежде обеспечить будущее своей дочери. Она редко задерживалась дома дольше, чем на месяц. Но каждый раз, когда она возвращалась, Такемичи находила в ней что-то новое: морщинки у глаз, новый оттенок помады, контактные линзы, сменившиеся однажды очками, каблук — кроссовками, а некогда нежная, белая кожа казалась серой и прозрачной.       Мама постарела слишком быстро. И все эти изменения происходили вдали от Такемичи.       А теперь она здесь, перед ней. Живая, настоящая. Еще не заменившая линзы очками и каблук кроссовками, но уже с усталыми морщинками у глаз и новым оттенком помады. Мама смотрит на нее хмуро, тянется рукой, касаясь коротких волос. — Зачем обрезала? — спрашивает она. Такемичи жмурится, силясь выдавить из себя хоть сколько-нибудь связный ответ. — Просто так, — выдавливает она то немногое, на что хватает сил. А потом просто делает шаг, заключая ее, свою любимую маму, в объятия, утыкается носом в плечо и размазывает слезы по ее светлой блузке. — Я скучала, — тихо признается она. — Я так сильно скучала по тебе, мама… — Я тоже, Цветочек, — растерянно бормочет Мичико, поглаживая ее по спине.       Это было накануне вечером, а утром Такемичи ждал готовый завтрак и целый воскресный день, проведенный с мамой.       Ей… так этого не хватало…       После похорон, Такемичи осталась совсем одна. У нее никого не было: ни друзей, ни родных, на кого она могла бы положиться. Квартиру она сдала, потому что у нее не было денег оплачивать счета, а сама съехала в ту комнатенку-клоповник на окраине и перебивалась случайными заработками в каком-нибудь магазине.       Ее жизнь стала похожа на выцветший монохром, без любого мельчайшего намека на другие краски.       А теперь…       Мичико сидит напротив, неторопливо пьет кофе и поглядывает на дочь каким-то хмурым взглядом. Обеспокоенным. Такемичи видит это, знает. И не тревожится этой показной строгости.       Она тоже поглядывает на мать украдкой и улыбается, как дура.       Такемичи использует любую возможность лишний раз прикоснуться к ней, заглянуть в глаза, спросить о ее самочувствии и о интересных историях с работы.       И хоть Такемичи скрыла за воротом водолазки все, не предназначенные родительским глазам, следы ее так называемого «взросления», у Мичико полно поводов и без этого найти в облике дочери нечто такое, что заставит любого родителя испытывать беспокойство. — Что это? — внезапно схватила она ее за руку, вертя ее, проткнутую Киёмасой, ладонь перед глазами.       Такемичи сглотнула, соображая, что можно такого придумать, чтобы это звучало хоть сколько-нибудь убедительно. Не находит. А потому вздыхает, словно готовящийся к самому сложному прыжку спортсмен. — Если я скажу, ты не поверишь, — как можно более смущенно, тихо сказала она. Мама подняла взгляд, наконец, отпуская ее руку. — Позволь я сама решу, — категорично произнесла она. — Нож упал. Я попыталась поймать, он как-то отскочил от тумбы, ну и… — Такемичи повертела кистью, будто разминая перед броском мяча. — Все произошло очень быстро…       Мичико поджала губы. Не верит. Конечно, не верит. Кто бы поверил? Ложь звучит не жалко, голос у Такемичи не дрожит, и она отводит взгляд исключительно из-за смущения собственной неуклюжести, а не потому, что это моветон вообще-то: смотреть в глаза родителям и бессовестно врать. — Крови много было. Уф! Я с трудом могу вспомнить, как звонила в скорую. Ну и страху я тогда натерпелась… — Такемичи нервно рассмеялась. — Сейчас-то смешно, а тогда, когда нож из ладони торчал — тогда не очень…       Мичико молчит. Слишком долго и слишком испытующе, чтобы любой нормальный подросток тут же не выложил все, как на духу. Но Такемичи уже давно не подросток, и она прекрасно понимает, какая борьба сейчас происходит у ее матери: спросить — значит узнать то, к чему она никогда морально не будет готова, вызнать правду сейчас — поставить под удар их, как считает она, хрупкие отношения.       Конечно, шестнадцатилетняя Такемичи была замкнута и делала все, чтобы не пустить мать в свой уютный, зловонный мирок. Она не делилась с ней своими страхами и переживаниями, не обращалась за советом. И вопрос о переезде поставила лишь тогда, когда уже слишком поздно было что-то исправлять. — А волосы? — после долгой, напряженной паузы, перевела тему мама, наверное, решив, что хорошо, что все хорошо закончилось, а волноваться уже бессмысленно. Такемичи мысленно поставила себе десять баллов за такую блестящую ложь. Хотя она и ненавидела себя в этот момент, что приходилось так нагло врать матери. Но горше было понимать, что та нисколько ей не поверила. — У тебя были такие красивые волосы, зачем ты их отрезала?       Такемичи как можно более равнодушно пожала плечами. — Захотелось что-то поменять. — Это из-за мальчика?       Такемичи вскинула бровь, не ожидав от матери столь прямого вопроса. Они никогда не разговаривали на такие темы. Мичико не приводила в дом своих мужчин, не знакомила их с дочерью. Такемичи знала лишь об одном мужчине в ее жизни, кроме отца. Да, был у них сосед-вдовец, частенько заглядывающий помочь по хозяйству: то лампочку вкрутить, то помочь что-то передвинуть, починить… Это единственный раз, когда Такемичи узнала о новых отношениях своей матери. У него от первого брака остался сын — на год старше Такемичи. Именно он поведал ей страшную тайну их родителей, а еще, выпячивая грудь колесом, чтобы придать облику солидности, делился планами, что, если Такемичи все же станет его сестрой, то он ее точно в обиду не даст.       Забавный парнишка, с забавным именем. Такемичи тогда было трудно его запомнить, а потому на дурашливый манер она звала его как-то иначе. Как же она называла его…       Потом вдовец куда-то делся вместе со своим сыном, а после Такемичи и не знала, был ли у мамы кто-то.       Был, наверное. Она ведь молодая, красивая… За такими женщинами мужчины должны ходить табунами. Но наличие прошлого и почти взрослой дочери, разумеется, многих отпугивало. Их японское консервативное общество редко прощало женщинам ошибки юности.       Такемичи — не ошибка, конечно же, а вот связь с ее дурным папашей — совсем другое дело. Так считала сама Мичико и всеми силами, каждый день, молчаливо — поступками, доказывала это дочери.       Шестнадцатилетняя Такемичи просто была не способна оценить жертву своей матери, а взрослая…       Такемичи не хочет ей врать по этому поводу. Как и не хочет «прятать» от нее Майки. Она любит его, и ей бы хотелось, чтобы рано или поздно мама смирилась с ее выбором и увидела в Манджиро те положительные качества, которые в нем видела она. — Волосы я отстригла не из-за него. И да, он у меня есть, — ровно, без капли смущения ответила она.       Мама испустила долгий, усталый выдох, медленно прислонившись лопатками к спинке стула.       Такемичи догадывалась, что мама может сказать ей на это. Пример столь ранних отношений смотрит на нее каждый день из зеркала, и пустая квартира встречает ее темнотой каждый вечер. У таких отношений не может быть ничего хорошего, кроме опыта, пожалуй. А если они заканчиваются так, как закончились у ее матери, то это автоматически закрывало бы перед ней половину дорог в жизни. — Я знаю, что ты скажешь, — быстрее, чем мать успела бы что-то сказать, протараторила она. Мичико с интересом посмотрела на нее. — Я должна учиться, быть ответственной. Отношения в моем возрасте еще ни к чему…       Такемичи запнулась, заметив каким взглядом смотрела на нее мама. Так много было в ее глазах: и беспокойства, и понимания, и интереса, и…       Такемичи выдохнула, но не позволила себе опустить голову или просто отвести взгляд. Она ни в чем не виновата и не должна себя вести, будто ей есть за что просить прощение. — Ты ничего не скажешь? — удивленно уточнила Такемичи, когда так и не дождалась никакой ответной реакции.       Мичико вздохнула, опуская взгляд на чашку, которую держала в руках. — До тех пор, пока твои отношения не мешают тебе получить образование и занять достойное место в жизни — все нормально, — задумчиво произнесла она.       Такемичи горько усмехнулась. Не отношения помешали ей когда-то стать кем-то в этой жизни, а она сама. Если бы не ее лень, неуверенность, если бы у нее было на капельку больше работоспособности, чуть больше амбиций и она смогла бы четко сформулировать перед собой цели, то она бы не перебивалась случайно работой, и не жила в клоповнике, в котором не было даже душа. — Вы хоть предохраняетесь? — внезапно поинтересовалась мама.       Мозг не сразу обработал вопрос, но зато, когда до Такемичи дошло каждое слово, то она вскинула на мать пораженный взгляд, а щеки вспыхнули так нестерпимо больно, что выдали ее с головой. — Мама! — возмущенно и смущенно одновременно воскликнула она, не найдясь сразу с достойным ответом.       Но Мичико хмыкнула, отпив немного кофе. — Ты уже достаточно взрослая. Вон, уже даже с кем-то встречаешься… Я понимаю, правда. Мне просто очень не хочется, чтобы ты потом жалела…       Такемичи понимала. Правда понимала, что пыталась сказать ей мама. Она не хотела, чтобы Такемичи повторила ее судьбу, столкнулась с предательством в столь юном возрасте и узнала о том, как беспощадны могут быть люди всего лишь за одну единственную ошибку.       Такемичи почти не помнила своего отца, но полюбила парня, который был так похож на него: своим образом жизни, взглядами, целями…       Каким бы Манджиро не был замечательным, он был из босодзоку и даже возглавлял одну из самых крупных банд в городе. А в будущем встанет у руля нового клана якудза. Если так подумать, то рядом с ним Такемичи не ждало ничего хорошего.       Но… Она любила его, и делала все, чтобы изменить его судьбу. — Не волнуйся об этом, — серьезно сказала Такемичи. — Ты права: я уже достаточно взрослая, и понимаю, чего делать не стоит.       Мичико лишь кивнула. Наверное, ее тоже смущал этот разговор. — Надеюсь, он хороший человек. И сможет позаботиться о моей дочери.       Такемичи не смогла удержать легкой улыбки, старательно пряча искру грусти в глазах.       Не сможет, мама. Ведь это она та, кто должна позаботиться о Манджиро Сано.

***

— Это уже становится опасной тенденцией, — серьезно заявила Такемичи, встретив Манджиро посреди школьного коридора.       Тот разулыбался, словно задумывал какую-то шкоду. Он подошел, по-хозяйски закидывая руку ей на плечо — не так, как делал это раньше, когда считал ее мальчишкой: его пальцы мягко легли на ее предплечье, и Майки потянул ее в сторону класса. — К тебе нельзя, ко мне ты тоже прийти не можешь, — сварливым тоном принялся причитать он. — Я работаю над этим, — доверительно сообщила Такемичи и, поймав на себе скептический взгляд, не смогла сдержать улыбки. — Вот поэтому и остается только школа, — подвел итог своей речи Майки, но тут же с подозрением осведомился: — А что, ты мне не рада? — Я всегда тебе рада, — со всей искренностью сказала она. Они остановились посреди коридора. Рука Майки все еще приобнимала ее за плечи, а она без всякой ложной робости смотрела ему прямо в глаза.       Такемичи попросила несколько дней не беспокоить ее. Ни по какому поводу. Никому.       Всего лишь несколько дней тишины. Она надеялась, что за это время небо не рухнет, мир не перевернется, и ад не разверзнет свои темные недра. Она просто хотела побыть с мамой, спросить ее о том, о чем никогда не решалась, рассказать то, о чем не хотела говорить с ней в свои шестнадцать лет.       За эти несколько дней Такемичи отчаянно хотела наверстать то время, которое она упустила. Она просто… просто хотела сказать, как ценит все, что мама сделала для нее. Ведь только потеряв ее, Такемичи в полной мере ощутила, каково это остаться один на один с миром, без поддержки, без денег… даже просто кого-то, кому можно было бы выговориться.       Почему раньше она в упор не хотела замечать столь очевидных вещей, почему вела себя как последняя дура? В мыслях она частенько ругала мать, что та родила ее. Вот зачем, спрашивается? Сделала бы аборт, отдала бы в Систему, да что угодно, чтобы Такемичи каждый день не чувствовала, что испортила фактом своего существования своей матери жизнь.       А потом она поняла. Она — это выбор ее матери, который надлежало уважать и просто принять. Выбор быть неудачницей и не представлять из себя ничего хоть сколько-нибудь стоящего — это уже целиком и полностью ответственность Такемичи. Но было уже слишком поздно. Мамы больше не было, а Такемичи осталась совсем одна, не представляющая, что делать с собственной жизнью.       И если… если она только сможет пересилить себя, если только решится задать этот мучивший ее всю жизнь вопрос: «Любовь — стоила всех этих жертв?», она успокоится.       Ее-то любовь стоила не просто конкретной жертвы, она стоила гораздо, гораздо больше — жизни. Ее, друзей, случайных людей, с которыми она пока была еще незнакома. А еще счастья для всех.       Майки пришел сейчас к ней, потому что что-то случилось?       Нет. Такемичи тут же отмела эту мысль и не смогла сдержать улыбки. Нижняя губа дрогнула и, чтобы скрыть свое волнение, она шагнула вперед, уткнувшись лицом в его плечо. — Я тоже соскучилась, — шепнула она.       Такемичи почувствовала, как Майки вздрогнул. Наверное, ее слова были довольно неловкими. Потому что подумать, что его волнуют чужие, заинтересованные взгляды в их сторону было бы верхом глупости. Майки не беспокоило стороннее внимание, и он всегда делал только то, что хотел.       А вот слышать столь сокровенные признания — совсем иной уровень близости.       Он положил ладони ей на плечи, невесомо проводя вниз по острым лопаткам и снова возвращая назад. — Заканчивай уже херней страдать, — сварливо порекомендовал он. — Или тебя че, маман из дома не выпускает и до школы за ручку водит?       Такемичи не сдержала смешка. Она отстранилась, с наигранным возмущением взглянув на Манджиро. — Я могла бы тебя познакомить с ней. Так сказать, легализуем наши отношения, — задумчиво произнесла она, и с весельем наблюдала, как меняется лицо Непобедимого Майки, став сначала удивленным, потом нерешительным. Он отвел взгляд, сделав максимально независимый вид, сунул руки в карманы и постучал ногой по дощатому полу. — Ну… в принципе, можно, конечно. Но ты, вроде, говорила, что твоей маман не нравятся ребята из банд… — Главное, чтобы они нравились мне. А мама у меня сильная женщина — примет и смирится, — с абсолютным равнодушием к чужому волнению, Такемичи пожала плечами.       Знакомиться с родителями, дарить девушке цветы, покупать на свидание мороженое… все это были те вещи, которые в мире Манджиро Сано были неизведанной, а потому опасной территорией, на которую он ступал с большой неохотой и выглядел так, будто ищет любой предлог, чтобы можно было струсить, соскочить.       Лучше очередная драка с каким-нибудь, превосходящим его по всем параметрам, бугаем, наверное, думал он. А чья-то мама…       Был большой перерыв. Майки как раз пришел к самому началу. У них было достаточно времени, чтобы побыть вместе, поговорить.       Но почему-то молчать казалось уютнее.       Они расположились за одной партой в классе — Манджиро приставил к ее столу стул; Такемичи нашла в сумке завалявшиеся палочки, оставшиеся из недавнего похода в круглосуточный магазин, и они разделили на двоих ее бенто.       Так-то Такемичи была совсем не против отдать все Майки, но он мужественно отказался от целого обеда, заявив, что Такемичи тоже надо питаться чем-то более калорийным, чем обезболивающими и энергетиками.       Майки жаловался на Дракена, что по какой-то необъяснимой причине верный Кенчик решил его кинуть, находя для этого странные предлоги. То у приемного папаши не хватает денег на очередную взятку копам, то Ремми попросила съездить с ней куда-то за бэушным телефоном.       Короче говоря, Кен делал все, чтобы не дать Майки узнать, чем на самом деле он был занят.       Пистолет. Видимо, Рюгуджи всерьез взялся за исполнение своей части уговора.       Или же просто тянет время, думая, как отвадить ее от Майки. При любом раскладе, Манджиро только бы помешал его планам. — Эй, Такемичи-тян! — в класс сунулся Аккун, но увидев в чьей компании она была, тут же принял самый серьезный вид. — Приветствую, лидер! — громко поздоровался он в лучших гопнических традициях.       На это Майки лишь улыбнулся, помахал рукой, мол, мы же в школе, чувак, убавь громкость. Аккун покраснел, тут же подтягивая к себе стул и усаживаясь на него. — Собираешься к нам в школу перевестись, Майки-кун? — поинтересовался Ацуши. На что Манджиро закатил глаза. — Да ну нах эту школу, — с чувством выговорился он. — Я б и в свою не ходил. — А ты ходишь? — тут же осведомилась Такемичи. Вроде, пиджак на нем школьный, правда, под ним не по уставу надета футболка с ярким принтом, сменную обувь он, очевидно, отобрал у кого-то уже здесь. — Ага, приходится, — поделился он, вздохнув так горестно и устало, будто ему приходилось разгружать вагоны с углем, а перед этим спускаться за ним в шахту, а не появляться время от времени в учебном заведении, дремя на задней парте. — Экзамены эти дурацкие. Кому вообще они сдались?! — Ну, без результатов экзаменов, тебя не переведут в другой класс, а потом не выдадут аттестат, — справедливо заметила Такемичи. — Да кому он вообще нужен?! — фыркнул Майки. Такемичи лишь улыбнулась. Действительно. Точно не ей. И, очевидно, не Манджиро.       Он уже было собрался вернуться к прерванной трапезе, как его внимание привлек кто-то, входящий в класс.       Такемичи без особого интереса мазнула рассеянным вниманием по Такуе с его подружкой, и уже собиралась отвернуться, как заметила, что взгляд Майки был прикован к ним.       Он застыл, вперившись потемневшим взглядом в Сатико. Ногучи заметила его внимание, и теперь смотрела на Майки с недоумением и легкой растерянностью.       Но она первой взяла себя в руки и, натянув на лицо одну из своих добродушных улыбок, приблизилась к их компании.       Знакомы, — мрачно заключила Такемичи. А потом догадка прострелила ее, будто проткнула насквозь.       Это она. Та девушка, с которой встречался Манджиро. Неужели?.. — Манджиро-кун, — приветливо кивнула Сатико, подтверждая все самые худшие опасения Такемичи. — Вот уж неожиданная встреча! — Ты че тут забыла? — сердито осведомился Манджиро, и с каждым новым словом он мрачнел все сильнее. — Как видишь, учусь, — вежливо ответила она. — А ты, как погляжу, все такой же невнимательный.       Майки отпрянул, словно его ударили со всей силы в грудь. Какую бы двусмысленность он не услышал в ее совершенно обычной для посторонних фразе, она сделала свое черное дело. — Так вы знакомы? — ни к месту влез Такуя, выглядя при этом очень обеспокоенно.       Сатико уставилась на Майки, давая ему возможность ответить. Но Майки подавленно молчал, все еще не сводя с девицы совершенно неживого взгляда. Такемичи никогда еще не видела его таким… беспомощным. Чтобы эта стерва не сделала, как бы не обидела его, Майки этого не забыл, а теперь, увидев ее, нанесенная рана вновь дала о себе знать. — Знакомы, — решила сама ответить Сатико, когда пауза уже неприлично затянулась. И чтобы предать новости должный эффект, со сладкой улыбкой добавила: — Мы встречались. — Сатико-тян, — простонал Такуя, осознав, с кем ему придется соперничать за сердце этой стервы.       У Такуи никогда не было ни единого шанса. Ногучи общалась с ним лишь затем, что ей нужен был мальчик на побегушках в стенах школы. Такуя состоял в банде, слыл хулиганом, а с таким контингентом Сатико и привыкла общаться. Встречаться с ним? Да никогда! Но она не торопилась разубеждать в заблуждениях влюбленного в нее по уши парня, а тупо пользовалась им.       Майки не ударит ее, ничего ей не сделает, а вот эта стерва вполне может отыграться за то, что ей пришлось менять школу. И пусть вина Манджиро в этом была лишь косвенной, Такемичи отчетливо видела в глазах Сатико предвкушение. И оно ей совершенно не нравилось. — Как понимаю, теперь с ним встречаешься ты? — спросила Сатико у Такемичи. — Ну кто бы мог подумать! — Да уж… — глухо отозвалась Такемичи, с силой стиснув кулаки. Жаль, что Сатико не пацан — так бы врезала ей: и душу отвела, и на место поставила. — Не лезь к ней, поняла? — в голосе Манджиро звучала угроза, от беззаботного настроения, с которым он пришел сюда, не осталось и следа. — Ну что ты! — картинно удивилась Сатико. — Ничего такого! Я просто хотела сказать, что понимаю, как Такемичи-кун нелегко. Должно быть, она тебя очень любит и понимает, что вся твоя энергия уходит на глупые мальчишеские драки во дворе.       Сатико смеялась легко, так же как она смеялась всегда. Многие утверждали, что влюбились в нее за один только этот смех, словно переливы колокольчиков. Но Такемичи слышала их фальшивое бренчание, видела Сатико в болотно-илистой цветовой гамме.       Манджиро побледнел, а едва заметный шрам на лбу, оставленный арматурой с той памятной драки на Хеллоуин, напротив, налился цветом и стал единственным выделяться на его лице. Даже его такие яркие глаза словно потухли, заволоклись поволокой.       Разве он мог ответить на такой удар, выйти из этой ситуации победителем? Нет. Конечно же нет. Однажды Сатико уже что-то надломила в нем, безжалостно растоптала, и сейчас, стоя здесь, глумится, облачая свои жестокие слова в мягкий пух, чтобы никто даже не заподозрил ее в двуличии, но тем не менее отчетливо услышали реальный посыл.       Такемичи стиснула кулаки с такой силой, что короткие ногти впились в ладонь, оставляя на коже отчетливые фиолетово-красные лунки. Но Такемичи даже не заметила этого. Ей было отвратительно слышать подобные намеки в сторону Манджиро, она даже представить не могла, что люди, а тем более девушки, бывают столь мелочно-мстительными. За что эта двуличная мразь так взъелась на Манджиро? Чтобы не произошло между ними, это никогда не будет оправданием!       Такемичи даже не осознала, что в два широких шага оказалась рядом с Сатико и, что есть силы, заехала ей кулаком в лицо.       Сатико завизжала, хватаясь за пострадавший нос; все вокруг загалдели, окружая их и с интересом следя за дальнейшим развитием событий. — Сука, — прохрипела Такемичи, чувствуя, как внутри клокочет ярость. — Двуличная, подлая мразь! — Такемичи… — пораженно выдохнул Такуя, не зная, что делать и кому нужно помочь в первую очередь. — Ты больная?! — Сатико с трудом отняла ладони от лица: глаза слезились, нос уже начал припухать и из ноздри, как и из разбитой губы, сочилась кровь. — Бешеная извращенка!       Маски слетели, обнажая подлинное нутро этой сучки. Но Такемичи совершенно этому не обрадовалась, ведь ярость клокотала в ней, заставляя ускоряться пульс, а кулаки сжиматься, просясь пустить их в ход.       Такемичи не стала ждать новых красочных эпитетов в свой адрес, вместо этого со всей силы толкнув Сатико раскрытыми ладонями в грудь.       Но сука смогла удержаться, схватившись за парту. Закричав, словно раненный солдат, которому нечего терять, Сатико бросилась вперед, хватая Такемичи за волосы, и попыталась приложить ее об парту. Но что ей Сатико, когда она смогла поставить на колени такого монстра, как Таджю?       Такемичи крутанулась, перетерпев момент выдирания волос, выбралась из чужой хватки.       Следующий удар пришелся Сатико в живот, но Ногучи в последний момент смогла отступить на шаг назад, чем смягчила удар. Из-за этого Такемичи потеряла равновесие: она налетела на Сатико, сбивая ее с ног и кубарем покатилась вместе с ней по полу.       Это было похоже на безумие, на какой-то абсурдный, дурацкий сон. Они катались по полу, попеременно вырывая друг у друга лидерство.       Такемичи все время рычала: «Сука!» и «Я вырву твой поганый язык, если ты еще раз посмеешь открыть свою блядскую пасть в сторону Майки!».       Вокруг все кричали, скандировали: «Драка!». Цирк. Бедлам. Настоящее безумие. Такемичи еще никогда не ощущала такой всепоглощающей злости, граничащей с самой откровенной ненавистью. Даже к Кисаки она не испытывала подобных эмоций. А здесь… Пульсирующий черным монохром захватил ее сознание, размыл контуры до такой степени, что Такемичи не видела ничего вокруг, кроме этого, залитого кровью, искаженного в гримасе злости вперемешку со страхом, лица своей соперницы.       Соперница? Ха! Она может быть ее соперницей только в этот момент, когда Такемичи наносит ей яростные удары, почти не чувствуя ответных. Она уже давно упустила все свои шансы, да и Такемичи костьми ляжет, но не позволит этой суке еще хоть раз приблизиться к Манджиро. Хватит! Достаточно она потопталась на его самооценке, пусть теперь расплачивается!       И неизвестно, чем бы закончилось дело, если бы Аккун и Такуя не растащили их в разные стороны.       Ацуши держал ее поперек туловища, удерживая от того, чтобы она вновь не бросилась на Сатико. Такуя держал свою подружку за локти, не позволяя ей сделать тоже самое. — Хватит! Прекрати, Такемичи! — пытался дозваться до ее благоразумия приятель. — Эта стерва кровью умоется! — захлебываясь от собственных эмоций, кричала в ее сторону Такемичи. — Мразь! Ты с ним одним воздухом дышать недостойна! — Такемичи! — Аккун приподнял ее над полом, надеясь, что, потеряв точку опоры, Такемичи немного придет в себя. Но Такемичи забрыкалась еще больше и в какой-то момент даже умудрилась заехать ему локтем в живот. Аккун, хоть и скривился, но рук не разжал. — Майки-кун, надо увести ее отсюда! — видимо от отчаянья, обратился к лидеру он, понимая, что самому ему не удержать, не на шутку разошедшуюся подругу.       Майки вздрогнул, будто все это время он находился в трансе, а теперь очнулся и с недоумением смотрел, что вообще произошло.       Но драки — это что-то знакомое, даже пусть дрались девчонки, а значит с этим он уже может разобраться.       Майки поднялся со стула, схватил Такемичи за руку и, присев, дернул ее к себе, с легкостью закидывая на плечо.       На миг из груди вышибло воздух, когда Такемичи ударилась о твердое плечо и оказалась в столь уязвимой позе. — Долбанные извращенцы! — кричала Сатико, пытаясь вырвать руки из хватки все еще держащего ее Такуи. — Всегда знала, что ты тот еще пидр, Манджиро! Это Ханагаки тебя имеет, да? У тебя же по-другому и не получается!       Майки резко повернулся, одарив Сатико таким убийственным взглядом, что та резко захлопнула рот. Все как-то странно притихли, видимо, почувствовав эту удушающую ауру — желание убить, придушить зарвавшуюся стерву голыми руками.       Майки не ответил. Наверное, просто не знал, что именно должен сказать в такой ситуации. Манджиро умел решать конфликты только одним способом: много пиздишь не по делу — получаешь по зубам. Все до банального просто и почти не интересно. Но с Сатико так нельзя. Он же, черт подери, не бьет девчонок, это ниже его достоинства.       Но стерпеть, спустить такое… — Ты бесишься, потому что тебе не удалось затащить его в постель? — прохрипела Такемичи со всем злым ехидством, на который была способна. — Что, сука, оказалась не так хороша, как думала и нашелся кто-то, кто не повелся? Поэтому ты так бесишься? — Ты, тупая дура! — потеряв всякое самообладание, завизжала Сатико. — Я этого так не оставлю! Ни за что не прощу!       Она снова дернулась в ее сторону, но вовремя сориентировавшийся Аккун бросился ей на перерез, хватая ее и удерживая на месте. — Майки-кун! — рявкнул он, намекая, что ему уже давно надо было уволочь Такемичи отсюда.       Потому что Такемичи тоже предприняла попытку высвободиться и добраться до сучки.       Майки покрепче перехватил ее и быстрым шагом вышел из класса. — Отпусти! Отпусти меня, слышишь! Она недостаточно усвоила урок! — Ты ответишь за это! — донесся им в след гневный крик Сатико. — Тебя попрут из школы, у тебя не будет нормального будущего!       Майки, не сбавив шага, потащил ее в сторону выхода. Уже у лестницы, Такемичи обмякла, перестав сопротивляться.       То, что сейчас произошло… Она не узнавала себя. Вот так броситься на кого-то, напасть в школе, на глазах у всех! Эта тварь просто спровоцировала ее, а она так тупо поддалась. Надо не кулаками было бить, а словами. Надо было поставить эту стерву на место, вынудить ее напасть первой. А сейчас…       Такемичи проиграла.       Она чувствовала себя такой жалкой, не оправдавшей собственных завышенных ожиданий.       Да и Майки… В каком свете она выставила его, не дав ему даже попытаться самому решить ситуацию? Ничему-то ты, Такемучи — глупая, глупая Такемучи, — так и не научилась. Как была пацанкой, так по-пацански проблемы и решаешь.       Она снова только все испортила.       Такемичи закрыла ладонями лицо, глуша в себе тихий, беспомощный всхлип.