Грязь

— Скажи мне, — холодный голос проносится по всему помещению, словно ледяной вихрь и Нахида ëжится, обнимая себя руками, — ты так пеклась об этом субъекте, дабы дать ему ещё один шанс. Какого тебе после обмана? Спокойно спишь по ночам? — Судьба моего народа для меня важнее, — отвечает Нахида, чуть вздернув голову, — Ты обещал больше не появляться в Сумеру, если я подыграю тебе в твоём спектакле с мнимым убийством, а Соре жить легче от того, что он верит в твою смерть. Дотторе смеётся, громко, пронзающе сотней ледяных лезвий, что любая пущенная под сердце стрела может показаться обычным укусом насекомого. У Нахиды внутри пустота и она окончательно начинает сомневаться , что достойна себя Богиней Мудрости называть. У нее перед глазами - застывшее бледное лицо с россыпью выцветших веснушек, родное и одновременно далёкое, ложью пригвозденное в самую глубь божественного сознания. В ту ночь она впервые оступилась, пожав на прощание руку своему врагу. В ту ночь она вновь предала несчастное порождение Кхемии, хотя сама на части себя рвала, чтобы уберечь, прикрыть сотней невидимых крыльев, спрятав от гнёта прошлого. Малышке Энн сегодня пять и она до боли напоминает ей мать, губы так же обиженно дует, упираясь маленькими ручками по бокам, имеет отвратительную привычку тараторить и всегда говорит то, что думает, не переживая о последствиях. Сора старается, получается временами до отвратительного плохо, но девочка жмется к нему каждый раз, прощая за любой вскрик и оплошность. Энн для своих лет на удивление умна, понимает целиком и полностью - он по другому не умеет. Вечно угрюмый, улыбается лишь иногда, вечерами, когда заплетает дочери кривые, неровные косы, бранясь про себя на длину ее волос и в такие моменты сердце Нахиды на части рвется, по кусочкам разлетаясь по целой вселенной. — Ты видела его сущность тогда. Он был похож на дикое зверье, не находишь? Рычал даже, — Дотторе продолжает давить, искусно, задевая за живое, — представь, что было бы с тобой, узнай он, что мой труп - лишь твоя проекция? — Он не узнает. У него голова сейчас только дочерью забита. — И ты этим охотно пользуешься. Иначе он уже давно бы заметил, что сама Богиня Мудрости что-то ему недоговаривает. Как это отродье, кстати? — Она смертная, хоть и явно проживет в разы дольше обычных людей. И ты был прав, ее силы мощны и я сделаю все, чтобы ей не пришлось их использовать. Энн все видит. Читает людей как с листа, маленькие алые искры с пальцев пускает и радуется, как в последний раз. Когда выросший пушистый комок, которого еще при жизни принесла в дом Джо, умирает, Энн жалостливо просит отца похоронить его рядом с мамой, думается ей, что так будет лучше, что им нужно быть рядом. В тот день гроза начинается неимоверно сильная, пальцы леденеющие девочка в отцовские рукава засовывает, будто его холодная кожа согреть сможет и Нахида отчего-то понимает - ураган Энн сама вызвала. Неосознанно, на эмоциях, не задумавшись даже. И впервые Кусанали просит Сору держать над девочкой контроль. Потому-что боится, ведь как бы прочно не засела в ее душе это светлое рыжеволосое существо - она может быть опасна. — Ты ведь делал записи? Скажи честно, о Джо ты знал еще до истории с Ирминсулем?, — зачем-то спрашивает Кусанали, потирая затекшие запястья. — О, ты догадлива, — он вновь смеется, чуть склонив голову, — еще в период подготовки с помещением Сказителя в марионетку я заметил, что он ведет себя странно. Даже для него самого. Мне думалось использовать ее как рычаг давления, но он сам взял себя в руки. Сколько костей он ей тогда сломал? — Тебе ли не знать?

***

Сора думал, что сойдет с ума. Когда Энн впервые заболела, он, честно, не знал, куда себя деть. Она, с раскрасневшимся носом и слезящимися глазами, дергала его за рукав, шмыгала и жаловалась на отвратительно сильную головную боль и он в сотый раз пожалел, что ее матери нет рядом. Он в какой-то чрезмерно сильной панике вспоминал, что делала Джо в такие моменты, прикладывал ледяные пальцы к горячему лбу и впервые за долгое время вновь почувствовал обвивающий его с ног до головы животный страх. Энн тогда лишь смеялась и наставляла его на верный путь, говоря, что сама подготовилась к подобным случаям. — Ты совсем ничего не знаешь, — ответила она тогда, вытирая рукавом мокрый нос, — я прочла о болезнях многое, так что просто делай, что я скажу. Сора диву дается, честно, восторгается уму этой маленькой рыжей девчонки. Люмин всегда шутит, что малышка невероятным образом переняла у матери все самое лучшее и Бывший Предвестник рад даже, что на него она совсем не похожа. Сегодня Энн тринадцать и она все больше похожа на Джо, вплоть до расположения веснушек на алеющих щеках. — Когда ты смотришь на меня, я чувствую твою боль, — она обнимает отца со спины и улыбается. — О чем ты? — Я похожа на маму, да? И тебе от этого тошно. Я знаю, что первое время ты ненавидел меня. Соре стыдно становится до безобразия. И еще больше масла в огонь подливает тот факт, что девочка права. Он так желал, чтобы она исчезла, молился впервые за все свое существование всем известным Богам, чтобы те забрали его чертово отродье в обмен на живую Джо. А сейчас он смотрит на нее, пристально, бывает, часами не отрывается и понимает - не знает, что бы без нее делал. Дочь его всегда на место ставит, не дает с цепи сорваться и действует как-то успокаивающе, а он себя обязанным чувствует. Ноша ответственности не чувствуется совсем, Энн слишком самостоятельная, а еще любит отца до безумия. Он думает временами, что это она его воспитывает, будто бы роли сменились с самого начала и ему до чертиков смешно становится. И, бесспорно, больно. Он вспоминает, как рвался к Джо, прикрываясь интересом к сомнительным силам. Силам, которые были лишь кратковременной вспышкой, итогом ее перехода на ту сторону. После ее попыток от мнимой энергии и следа не осталось, а он рваться продолжал, кидая ей под ноги наглую ложь, потому-что она ему была нужна, как воздух чертовому утопающему. Джо, наверное, первая, кто помог ему поверить в то, что он не кукла бессердечная. В то, что он всю жизнь гнался за тем, что было у него всегда. — А ты не думал..., — однажды говорит Энн, забирая у отца из под носа его кружку, и делает несколько глотков горького напитка, — ...что кладезь чувств - душа, а не сердце? Он задумывается на мгновение, копаясь в собственных смутных воспоминаниях. Наивный Кабукимоно чувствовал всегда. Не понимал, не мог объяснить, но чувствовал. Дочь смотрит на него пристально, выжидает словно и мягко улыбается, так же, как улыбалась ему Джо в редкие спокойные вечера. Внутри все разом сжимается, словно связывает в узлы и Сора отводит взгляд, неосознанно отбивая пальцами по поверхности стола такой привычный ритм. Девочка кладет голову на холодную руку и тихо смеется, распуская неровные косы. Сегодня ей тринадцать, а он все еще смириться не может.

***

Нахида права была, когда говорила о долгой жизни. Энн стареет медленно, совсем не в привычном людском темпе, но Сора подсознательно готовится, знает, что она - не навсегда. Он старается жить сегодняшним днем, будущее не подпускает к себе ни на шаг, цепляется за последние надежды на собственный счастливый финал. Дочь уезжает достаточно рано, говорит, так лучше будет. Ей свою жизнь нужно строить, вечно привязанной к отцу быть не хочется совсем. И он понимает, кивает с лютой болью в глазах и отпускает неохотно совсем. Энн стабильно, как по расписанию, навещает его раз в месяц, привозит чай в небольших самодельных коробочках и засиживается с ним до утра, удивляясь, как за столь долгие годы он так и не научился плести ровные косы. На кончиках пальцев потерянная надежда тлеет и тут же возрождается с каждой новой девичьей улыбкой. Она с друзьями детства почти не общается, говорит, больно видеть, как те увядают на глазах и Сора как никто другой ее понимает. Та обратная сторона долгой жизни, о которой все почему-то молчат. Энн о его прошлом не знает почти ничего, помнит лишь, как он рассказывал о истории с горном и замолкал почти сразу, будто закрывая от ее взгляда весь последующий ужас. Поэтому, когда она о Фатуи спрашивает, у него внутри будто все переворачивается, словно натянутая до предела нить предательски рвется. Сора молчит, будто рот кривой иглой зашили, дрожит немного и дочери не по себе становится, хочется сжаться в клубок и спрятаться под стол. — Не могу сказать, что буду в восторге, вспоминая о них, — кратко отвечает он и отворачивается. — А я видела Сёгуна, когда посещала Храм Наруками, — внезапно переводит тему Энн, делая глоток до приторного сладкого чая. Он поражается до сих пор тому, сколько ложек сахара она кладет. У него холод тысячей мурашек по коже пробегает, кажется, застынет вот-вот, словно оледеневший. — Марионетку?, — с некой надеждой спрашивает он, не желая слышать о своей создательнице. — Нет, Райден Эи. Стояла рядом с гудзи Храма. А ты чего? Как щенок напуганный. Все хорошо?, — Сора сглатывает, качая головой. Мысль о том, что рано или поздно ему придется посвятить дочь в темень его прошлого угнетает с каждым днем все сильнее, — брось. Я все знаю. Просто хотелось бы, чтобы рассказал мне ты, а не Нахида. Но почему-то всегда получается так, что я узнаю все от нее. Я не внушаю доверия? Он глаза рукой прикрывает и выдыхает сдавленно, сжимая ткань одежды. Нахида всплывает абсолютно везде и если поначалу он был ей безмерно благодарен за помощь с дочерью, то в последнее время ловит себя на мысли, что Малая Властительница слишком уж часто лезет в их жизнь. Сора Кусанали безмерно благодарен, за столь нужную поддержку, за поставленные на место мозги, за спасение тогда, после бойни под Храмом Сурастаны, за шанс на новую жизнь. Но сейчас он отчего-то чувствует непомерно сильную злость, хочется взять Архонта за ворот светлого платья и хорошенько встряхнуть. — Что-то она много себе позволяет. — А? Ты злишься на нее из-за этого? Не стоит, ты бы все равно мне не рассказал. А если все же и посвятил бы, то скрыл и половину из того, что было на самом деле. Я хорошо чувствую ложь и ты это знаешь. — И Нахида не лжет? Как думаешь? — Порой мне кажется, что у нее есть, что скрывать. Но я не вдаюсь в подробности. Знаешь, иногда счастье в неведении. Через неделю Энн упоминает о Луди Гарпастум - ее желание посетить мондштадтский праздник необычайно велико, Сора соглашается крайне неохотно, а еще удивляется тому, что дочь впервые задержалась в Сумеру так надолго. Она отвечает, что соскучилась, улыбается ярко и разливает привезенный чай по старым кружкам, ему водой не разбавляет - крепкий до тошноты делает, как он любит. В такие моменты боль отступает почти без остатка, кажется, жизнь у них нормальная, без смертей и Фатуи за спиной. В Мондштадт они приезжают практически без разговоров, Энн просто радуется безмолвно, она эти земли посетить давно хотела, глянуть на город Архонта, чей элемент был дарован отцу за обретенную свободу. Проходя по мощенным камнем улочкам он себя на мысли ловит, что все постарели - видит Фишль и Мону выдыхает отчего-то, история с фальшивым небом всплывает в голове яркими картинками. На него резко со спины налетают, он слышит знакомый возглас и оборачивается. Паймон ручки маленькие разводит и улыбается, а за ней Люмин стоит, машет узкой ладонью и кивает в знак приветствия. Одна из немногих, кто за годы не изменилась совсем. — Как идут поиски брата?, — спрашивает он, зная, что на больное надавит, но говорить с ней особо не о чем, они близки никогда и не были. — Я отложила это на второй план, ты знаешь. В этом мире слишком много близких людей появилось и все стали для меня крайне важными, — Сора в ответ кивает, догадывался почему-то, что встретит здесь путешественницу. Она уж точно не могла пропустить праздник в городе, который первый принял ее в самом начале пути. Он теряет Энн из виду и через мгновение замечает рядом с невысокой девчонкой с массивным рюкзаком на спине. — Это Кли, — проговаривает Люмин на его немой вопрос, — они виделись пару раз в Инадзуме и Ли Юэ. Она пошла по стопам матери, путешествует и записывает каждый свой шаг. Книгу даже выпустить хочет, с иллюстрациями Альбедо, разумеется. Альбедо он видел лишь однажды, когда тот приезжал в Сумеру для продажи своих работ Академии. Их разговор прошел кратко, в основном, о создании искусственной жизни и на том и закончился. Либо Альбедо счел собеседника крайне подозрительным, либо сам Сора находил беседы с алхимиком до боли скучными. Блондин лишь плечами пожал, кивнул на прощание, задержав крайне заинтересованный взгляд на стоящей за спиной Странника Энн и удалился, будто растворившись в воздухе. В Мондштадте все до противного светлые - улыбку извечную держат на лице будто по привычке и пьют через раз, и Сора не знает, виной ли этому праздник или же в Городе Свободы все предпочитают находится под воздействием популярного здесь вина. Внезапно появившаяся перед ним Энн протягивает ему небольшой бокал с местным пойлом и смотрит пристально, пока сам Сора с непониманием буравит багряную жидкость взглядом. — Считай, что здесь так принято. Я, честно, не знаю. Просто бард возле таверны предложил и я согласилась. Сора сдавленно улыбается, принимая бокал из контрастно теплых рук и делает небольшой глоток, чуть морщась. Он не фанат алкоголя, да тот на него и не действует совсем, просто каждый раз заполняет желудок вредной выпивкой, а он в своем уме остается и находит забавным все последующее, наблюдая, как меняются люди под воздействием алкоголя. Он бровь вскидывает, когда дочь делает глоток и та смеется, замечая его реакцию. — Мне не пять лет и напиваться я не собираюсь. Я пригласила тебя сюда только ради того, чтобы отвлечь. Ты вечно угрюмый ходишь и пока мы здесь, я не хочу смотреть на твою кислую мину. — Я не умею веселиться. В обычном понимании этого слова, — отрезает Сора, вспоминая, что в последние годы, перед получением Глаза Бога, его веселье состояло из бесконечной резни и запугивания потенциальных жертв. Оглядывается по сторонам мельком, будто в поисках возможности незаметно ретироваться. — Так я тоже. В тебя пошла, — проговаривает рыжая, перекидывая длинные косы на другой бок, и тянет его за руку, куда-то в сторону моста, ведущего из города. Он отчего-то сжимает Глаз Бога, чуть поджимая губы. Вечер наступает как-то крайне незаметно, вокруг темень сплошная, лишь фонари на старых домах не тают заблудиться в абсолютно чужом месте. Он оставляет Энн с гиперактивной Кли уходит в сторону знаменитого собора, мельком посматривая на огромную статую местного божества. Ветер, необычайно теплый, практически незаметный, сотней мурашек проносится по фарфоровой коже и он останавливается на мгновение, осматривая пустующую площадь. — Анемо?, — раздается за его спиной и он оборачивается, осматривая незнакомца. Тот как-то горделиво поглядывает на сверкающий Глаз Бога и Сора замечает точно такой-же, прикрепленный к бирюзовым тканям. Вот только он будто пустой, игрушечный, а энергия ветра словно от самого парнишки исходит, Сора догадывается, вспоминает слова Люмин. Барбатос, — ты с Инадзумы верно, да? — Верно. — Мне отчего-то показалось ты не из тех, кто проявляет интерес к другим, — он смеется, чуть покачивая старинной лирой, — я просто бард. Добро пожаловать в Мондштадт. Ты ведь не один приехал? Видел тебя около таверны с девушкой, ты выглядел кислым, вино от меня было. Твоя сестра? — Дочь, — отвечает Сора, задумываясь, стоит ли говорить ему правду. — А ты хорошо сохранился! Ладно, опустим. Люмин мне о тебе рассказывала. — Подробно? — Нет, только то, что ты искусственное создание и что о твоем прошлом лучше не заикаться, — он смеется громко и тут же уходит, желая хорошо провести время. Сора лишь усмехается, все больше сомневаясь правильно ли он поступил, согласившись приехать сюда.

***

Попытки Энн действительно оказываются тщетны. Он не выходит почти никуда, сидит в небольшом съемном домике и на все просьбы дочери составить ей компанию отказывается наотрез. Он чувствует стыд непомерный, но через себя переступить не получается, как бы не старался. Она лишь просит его себя не загонять и мирится нехотя с его решением, каждый раз оставляя на лбу невесомый поцелуй, точно так же, как делала в детстве, когда первые годы его одолевали непрекращающиеся кошмары. В последний день, перед отъездом, он решается выйти в кипящее эмоциями общество. Люди вокруг свой пыл поумерили, большинство вернулось к привычной рутине и Сора почувствовал долгожданное спокойствие. Без лишней беготни и массы фальшивых улыбок каждому встречному. Он клянется самому себе, что больше на уловки Энн не поведется - ее стезя носится по праздникам и чужим городам, он же предпочитает одиночные скитания без лишних глаз, чем обычно в отсутствие дочери и занимается. Обезвреживает расхаживающих по границам Фатуи, как и обещал когда-то Люмин. Я буду действовать, оставаясь за кулисами. Он, наверное, все самые лютые дебри Сумеру обошел, терялся несколько раз и встречал надоедливых, но до ужаса забавных Аранар. Помнится, разговорчивый Арарикан на его шляпу указал и выдал, что они похожи, и что Сора - хороший Нара. Он тогда лишь в ответ посмеялся, хорошие Нары пропитанного теменью прошлого не имеют, к сожалению. Сейчас он ночной воздух вдыхает полной грудью, привычка дышать стала почти постоянной за последние годы. Мерцание праздничных фонарей тускнеет с каждой минутой и завтра их, вероятно, снимут на ближайшие долгие месяцы. Его это волновать не должно, но Энн расстроится с огромнейшей вероятностью, уезжать будет с противной тяжестью на получеловеческом сердце. Его внимание привлекает небольшая цветочная лавка с растущими снаружи ветряными астрами. Ему цветы ни к чему, да и Энн не особо жалует, говоря, что лучше оставлять их в земле, чем смотреть, как они с каждой секундой теряют свою красоту. Но отчего-то делает шаг к массивной деревянной двери. Внутри запах до приторного сладкий, кажется, пробудешь чуть дольше - мутить начнет. Он с сомнительным интересом рассматривает местные диковинки, чуть наклоняясь к пестрым рядам и слышит позади себя шорох плотных тканей и недовольный шепот. Оборачивается на звук и на месте застывает, словно к полу пригвозденный. — Простите, мы закрыты. Я дверь не заперла, видимо, — девушка в противоположном конце комнаты грязные руки о подол платья вытирает и смотрит с каким-то сожалением, кивая на входную дверь. На ее поясе, на небольшой бронзовой цепочке, раскачивается Дендро Глаз Бога в тонкой резной оправе, совсем на все остальные не похожей. — Да, я сейчас уйду, — если бы у него была необходимость в дыхании, задохнулся бы прямо здесь, упал бы замертво, не спасли бы. Девушка напротив улыбается и россыпь хаотичных веснушек в забавную кучу собирается, ему кажется, он сейчас пропадет. Соре хочется далекое родное имя произнести, но понимает, с болью осознает - это не она. Похожа до невероятного сильно, но худенькая продавщица цветов не может быть его Джо. Потому-что таких чудес не бывает и он искренне сомневается, что они существуют вообще. Она выжидающе смотрит, заправляя за ухо рыжую прядь и подходит чуть ближе, Странник тут же дергается, сжимая кулаки. — Я могу чем-то помочь?, — резко произносит девушка, теребя в руках заляпанное в пыльце полотенце. — Нет, — Сора отчего-то замолкает, отводя взгляд и старается унять бушующий в груди ураган. Девушка вскидывает бровь, сжимая белую ткань и словно ждет действий с его стороны. Он понимает - ждет его ухода. Выгонять у нее смелости не хватает, переминается с ноги на ногу и голову опускает. Сора чувствует влагу на щеках - холодную, предательски ненужную ему сейчас и отворачивается на мгновение, утирая подступившие слезы. Она выдыхает, удивляясь его реакции и откладывает полотенце в сторону, делая несколько небольших шагов вперед. Девушка выглядит чуть младше, чем Джо, но все остальное порождает в его душе режущую все подряд боль - от спутанных рыжих прядей до глубоких карих глаз. — У меня..., — он оступается, вытаскивая из глубокого кармана старый серебряный браслет. Он хранил его, как болезненно нужное напоминание и сейчас протягивает девушке, стоящей перед ним в полном недоумении, —...я думаю, он вам подойдет. — А?, — выдавливает из себя рыжеволосая уже после того, как Странник вылетает из небольшой деревянной постройки, и рассматривает вложенное в ее ладонь украшение. Тонкая цепочка переливается в свете сотни свечей и она отчего-то с полным доверием закрепляет неожиданный подарок на запястье. Сора ткань черную на груди сжимает, наклоняя голову вперед. Изнутри словно пламя адское вырывается, не оставляя после себя даже надоедливого пепла. А в воздухе витает едва ощутимый аромат сирени.