Воск

      Ирзаасу кажется, что он явился с нагим мечом в святыню, когда он садится на край ложе в чужих покоях, пропахших чернилами и ладаном. Истощенный, наспех перевязанный, с преступно громко бьющимся о клетку рёбер сердцем. И как он не слышит? Ирзаасу кажется, что Лоно сейчас где-то далеко, будто бы нельзя протянуть руку и коснуться светлых волос, обрамленных каймой тёплого света, будто нельзя вполголоса окликнуть по возлюбленному имени.       Лоно щурится, заглядываясь на заходящее светило.       — Пустяки, говоришь?       Копейщик вздрагивает; вопрос, каплей разбившийся о гладь ранней осени, застает его врасплох.       — О чем... — попытавшись опуститься на локоть, Ирзаас шумно выдыхает через нос, усилием воли проглатывая стон. Боль от глубокой раны пронизывает тело, — Да. Пустяки.       — Я не пожалею зажечь и сотню свеч, молясь о твоём возвращении, Ирза, но Господь хранит только тех, кто силится сохранить себя сам.       «А ещё твой Господь не дозволяет тебе смотреть на бездуховных тварей вроде меня без жалости,» — Ирзаас скорее откусит себе язык, чем произнесет это вслух. Не когда его укрывает мягкий, нежный взгляд. В нем ни тени упрёка — так смотрят на провинившегося мальчишку с разбитым носом, стыдливо отводящего покрасневшие глаза и кулаком размазывающего слезы. И — видит трижды проклятый Бог — именно им рыцарь себя чувствует — неисправимым сорванцом, разоряющим птичьи гнезда и прогуливающим воскресные службы, но знающим наверняка, что в отчем доме любой проступок сойдет ему с рук.       — Тогда не изводи воск напрасно, свет мой.       Лоно мрачнеет, правильные черты содрогаются в горечи. Он наклоняется к лицу копейщика, подбившего пуховое одеяло под изодранный бок, и касается его лба своим. Ирзаас прикрывает глаза и на мгновение затаивает дыхание, прежде чем оставить на чужих губах невесомый отпечаток. Руки, рассеченные десятками белесых шрамов, стертые, огрубевшие от скупого ремесла войны, оглаживают бледные скулы и заправляют за уши длинные вьющиеся пряди, щекочущие нос. Рыцарь тянет посла на себя и смыкает веки ещё крепче, будто опасаясь, что, стоит их разомкнуть, его отрада распадётся на пепел и искры.       Последний луч покидает королевство, давая двум обречённым душам спрятать себя там, где никто не сможет нарушить их покой. До наступления рассвета.