Цели и средства

Завербован феромонами, Тебя не описать. Мы с тобой сорвемся за кордон, Обнимем небеса.

Лабель Флавий занимает место отца в верховной власти, сетуя на парламент. Если о нём возможно думать. Кассий Флавий оказал своё влияние на историческую цель монархии Ньюрима, и его сыну выдался шанс перенять его дело. Стать очередным звеном. Дóминус становится Ланистой. Лабель Флавий — новое лицо власти. Погибший в боевых действиях от руки Цезаря, он оставался примером для подражания. Лабель оглядывается на время, охваченное его отцом, на решения, принятые с должным хладнокровием и суждением, на память, оставленную напоследок. Он понятия не имеет, что делать. Августа понятия не имеет, что делать. Паулина предлагает решить эту блядскую войну, прекратить панику и придти — вернуться — к соразмерной жизни, в условиях которой будет легче принимать решения. На чём завязалась война? Лабель не помнит. Августа не может объяснить. Паулина не может найти в себе ответ и ту ярость, с которой люди переходят в политическому насилию. Стресс, сопровождаемый гнётом следующего дня, толпой самоубийц вместо армии, погибшего народа и новой страницы в хрониках империи — шаг в никуда. Стресс — шаг на месте. А нужно двигаться. Лабель Флавий принимает бремя управления и член раба, оседая на его колени. Думает имя достаточно громко, чтобы вслух. Старается вытеснить из себя всю тяжесть, нанесённой безжалостной судьбой, и весь воздух, что есть в лёгких, пока его держат за поясницу и не позволяют встать. Лабель Флавий, теперь лицо разрушенного Ньюрима, даёт трахать себя, как падшего из публичного дома. Отдаётся, будто за мешок чеканок, хватило лишь попасть под удар и в самое сердце. С него смахивали слёзы, теперь — вставляют по яйца. Совсем близко, на грани слышимости, настоящий оратор и ведущий направляет людей, вселяет уверенность в себе и в следующем дне. Лабелю Флавию стоит поучиться. Лабелю стоит поучиться всему, что он был обязан знать и уметь. И на на что из этого он не способен. Он ведёт рукой по груди Рикса, вожделенного и расслабленного, будто всё то, что их принесло на безымянную планету с существенными потерями, оказалось сказкой перед сном. Лабель хотел бы уметь закрывать глаза на такие мелочи, как разрушенная родина. — Когда пал Паитрум, что ты чувствовал? — Собственную смерть, — отвечает Рикс шёпотом, кладя свою ладонь, залитую по горло чужой кровью, поверх не менее грязной, слабой. — Моя мать, отец, наш дом — всё мертво. Ничего не изменить, поэтому я смирился. И когда просил тебя отпустить меня, знал, что иду на кладбище. Лабель старается поставить крест на прошлом, но ничего не получается. Хочется вернуться в покои, занавесить спальное место и укрыться с головой.

Глядя на тебя, Не верю я своим глазам. В омуте тону красоты твоего лица.

Рикс выходит к Марк, перенимая инициативу на себя. Говорит громкие слова и ведёт за собой, вместо того, чтобы принять позицию ведомого. На возвышении, громко демонстрирующим превосходство, стоят они оба: уверенные и сильные духом. Лабель Флавий, новый правитель Ньюрима, смотрит на них из толпы, и вера в лучшее покидает его, как покидают силы. Рикс разряжен и готов кинуться с оружием и кулаками, Марк, живущая в риске последние годы, делит с ним неописуемое могущество и силу духа. Даже здесь он бессилен. Даже в пустословии он никто. Лабель закрывается в выделенных покоях, снимает с себя величественные тряпки, стараясь не акцентировать внимания на своём несоответствии. В родовом древе Флавиев приветствуется трезвость мысли и хладнокровие; Лабель слишком теплый, чтобы так остыть. Рикс стучится, держа в руках утерянный pecивep. Не находит подходящих слов, чтобы оправдаться. Вот, вырвал из рук Марк, чтобы вернуть обладателю. Принёс, как выдалась минута. Прибежал, как пёс в конуру, привязанный цепью, как бумеранг. — Сейчас он бесполезен. Там вся память о благополучной юношеской жизни. Там всё, что делало Лабеля человеком. Всё, из чего он соткан. Сейчас в pecивepе не было никакого смысла. — Потом, — он отворачивается, неспособный совладать с чувствами. Грусть? Ностальгия? Отвращение? Жалость? К кому? — Сохрани у себя. — Как зеницу Ока. Он кланяется. Час назад выбивающий из горла хрип, вталкивающий в глотку всю длину, хватающий за него, будто за спасительный круг; он кланяется. Но — как показала практика, спасал Рикс. Лабель лишь утопающий, заблудший в океан. — Я тоже бесполезен. Стоило отдать должное. Раб, замерший в двери, реагирует свойственной ему необыкновенной манерой: приближается, защищает одним присутствием. Берёт Ланисту за руки и прижимает к груди. К сердцу. — Если быть честным, то тот пиздец, начатый вашим отцом, трудно разрулить любому. Единственное, что остаётся лудусу — терпеть и ждать; и набираться сил, чтобы защищать и защищаться. Набираться сил истощенной армии и ждать у моря погоды — жалкое решение; но верное. Пока они гости на безымянной планете, в их интересах забиться в угол и терпеть. Всё пожирающее изнутри, всю боль, весь пиздец. — Народ явно провозгласит меня нелюбимым правителем в истории. — Тебя невозможно не любить. Он поднимает глаза, смотря на воина, раба. Теперь Лабель на шаг позади, слабее и беззащитнее. Рикс выше, сильнее, лучше. Рикс идеальный. Он стоит перед ним вплотную, целует тонкие пальцы, через которые осыпается надежда мелким песком, и говорит такие вещи. Лабель Флавий, правопреемник ланисты Ньюрима, просит остаться его, раба и пушечное мясо. Укладывает в покоях, отведенных правителю, и прижимается так близко, как может.

Свобода — это фантом, Там нету тепла для меня без тебя.

Августа предлагает прекратить дремать и спать с низшими — Лабель не согласен. Они вынуждены оставаться у Марк и проверять поле боя, чтобы построить стратегию, не попасть под удар сами и не подставить чужую планету — не время для замешательств и слухов о шатком отпоре. — Потому что Рикс так считает? — Лабель стреляет холодным взглядом, который никогда не действовал на неё. — Все наши шепчутся о ваших отношениях. — Мы говорили о войне. Августа цокает и закидывает ногу на колено. Паулина слушает их безучастно, ожидая, когда её внимание будет уместно. План согласуются строить по нужде.

Накрывал туман города, дома. Меня несло к тебе, Вела дорога строго по пятам.

Армия приходит в бодрость, а люди приобретают почву под ногами, когда совершается второе нападение. Или которое по счету — он сбивается. Оповещают о боевых действиях в предпринимаемых экстренно решениях. Кого под защиту, кого в оборону, кто нападает в случае прорыва на мирную зону. — Ты за главную. Августа перехватывает брата, рвущегося выйти из числа эвакуированных. Он смахивает её руку и отталкивает, не думая, что поступает грубо с родной сестрой. Паулина останавливает её, готовую пойти в бой, лишь бы он уцелел. Лабель Флавий, как ответственный за свой народ, вооружает армию и сам хватается за меч. Наряжается в доспехи, прикрывающие опасные зоны, и бездумно несётся в эпицентр. Рикс кладет на него ладонь, как ранее Августа. Этот жест не получается проигнорировать — не от Рикса. Не сейчас. Они пересекаются взглядами под мелодию разрушений и натянутой тетивы, звона металла и льющейся вражеской крови. Понимают друг друга, не произнося ни звука. Мир замер на время их безмолвной беседы. — Сделай это ради народа. — Это не мой народ. Мне нет нужды драться за них, — он сжимает ладонь крепче, разглядывая в Лабеле необходимую жертву. — Только ты. Лабель кладет поверх его руки свою. Как когда-то делал Рикс, как он делает всегда. — Встретимся либо в Новом Мире, либо в Аду. — Обязательно. Море крови знаменовало победу. Минимальные потери и недостойные враги. Случайные проходимцы или направленная армия для подножки или такой же проверки поля боя. Чтобы напомнить: расслабляться не время и не место. Не та Вселенная, которую ждёт счастливый конец. — Когда заметят, что никто не вернулся, поймут, куда нужно бить. И удар будет сильнее. Нужно уходить. Лабель Флавий, стоявший так же высоко, как Марк, как Рикс, одержавший первую победу в бойне, чувствовал только горечь. Говорить подобные слова ему никогда не доводилось. Его руки в крови. Его душа грешна. Рикс, оставленный отцом для драк и убийств, нежно касается его ладони. Рикс, управляющий мечом и собственной силой, спрашивает безмолвно, может ли переплести их пальцы. Он держит его за руку на глазах тысяч голодных до мести воинов, и единственное, что может — прокричать: — Ради вечной славы. Толпа вздымает кулаки и кричит, что есть мочи. Рикс смотрит на него, на его поглощающий воинственный вид, и его дёргает улыбка. Уверенная. В нём, в следующем дне, в их победе — не важно.

Давай смотреть чуть дальше, А дальше — весь мир.