Звезды в глазах…

      Мегатрон ломается медленно. Ломается, когда ловит блеск синей оптики чуть внимательнее, чем обычно. Ломается, когда от мягкого смеха внутри вспыхивает не привычное раздражение, а что-то знакомое, желанное. Ломается, когда начинает зависеть от «доброго утра» перед работой и странного «отдыхай <3» перед сном. Ломается, когда дернувшиеся уголки губ проникают под обшивку и видятся ночами, ломается, смотрит-смотрит-смотрит украдкой на сжимающие датапад руки и ежедневно ловит подколки, которые теперь почему-то не злят; ломается-ломается-ломается…       Оптимус не ломается. Оптимус каждый новый день сияющий и прекрасный, Оптимус пробегается пальцами по напряженным плечам и шутливо предлагает сделать массаж, дышит-дышит-дышит в шею мягко, пока действительно разминает плечи. Оптимус обнимает подолгу и совершенно дружески, хлопает по груди от смеха и губами мажет по щеке, прижимаясь лбом. У Оптимуса каждое движение — свобода, красота, открытость; у него звезды в глазах и солнце в искре. Оптимус без сомнений берет за руку, гладит по запястью и целует в тыльную сторону ладони. Оптимус засыпает под шум волн, гудение двигателя и негромкое чтение, кладет голову на колени и ничуть этого не стесняется. Оптимус спрашивает, говорит громко и беспокоится искренне; поднимает брови, приоткрывает губы в удивлении, забавно хмурится и жестикулирует слишком ярко, активно, по-человечески — Мегатрон больше не раздражается.       Автоботы смотрят на него горящими глазами, слушают, и со временем среди них начинает прятаться еще один взгляд: несмелый, сконфуженный, но восхищенный до крайности.       Мегатрон неизбежно падает, тонет и ничего с этим не делает; слушать что-то нежное перед сном оказывается приятно. Смотреть на чужой танец и немного танцевать самому больше не кажется ему глупым — когда солнце засвечивает искру, глупыми не кажутся даже земные праздники.        Он привыкает к вечеринкам, общению, эмоциям, иногда позволяет себе сладости с подачи Оптимуса, от смущения мнёт рождественские подарки и меньше ворчит: на плечах в самое нужное время оказываются самые нужные руки.        Оптимус просит говорить о своих чувствах, и он сдается через несколько лет почти без должного сопротивления — садится, говорит-говорит-говорит, утопает в доверии глаз напротив и говорит еще раз, потому что постепенно разучивается скрывать хотя бы что-нибудь. Перестает молчать, считая звезды на серебристых щеках — теперь считает вслух, улыбается и пытается угадывать созвездия.       Шутки Оптимуса перестают быть дурацкими, и отчего-то он один раз кидает, что веселым Мегатрон ему нравится больше, — добавляет, что любит любого, но веселым любит еще сильнее — Мегатрон только отмахивается. Теперь старается смеяться чаще.       Перемены приходят постепенно, окутывают жизнь так, как окутывает заботой Оптимус, его никто никуда не торопит, но он сам в одну ночь замечает, как кардинально изменилась реальность. Замечает, что слишком тянется к солнцу, привязывается с каждым днем крепче и в зеркальном отражении видит то же самое — из груди светит так, что удивляется даже Мегатрон.        Он больше не ломается.       Поэтому, когда после нескольких долгих разговоров Оптимус решается на инициативу, ему не страшно: он сам чувствует, что готов.       — Я люблю тебя, — говорит Оптимус, и в глазах, как обычно, звезды, в искре — солнце.       — Я люблю тебя, — отражает Мегатрон, а в глазах почему-то звезды, и в искре — зеркально — солнце.       …и на губах в самое нужное время оказываются самые нужные губы.