Отражения в луже

Он очень любил своего сына. Не то чтобы у него были ожидания, каким мальчик должен расти или кем стать, главное – хорошим ниндзя. И сын рос, оправдывая ожидания. Ниндзя он должен был стать отличным. Кажется, у мальчика были друзья, с которыми тот играл на площадке. Когда удавалось подсмотреть за ним из-за ближних деревьев около игрового поля, не раз был слышен его твердый и уверенный голос: «Я спасу своих друзей!» А дальше банка летела высоко и точно и вышибала из чужой команды очередного игрока. Услышанное вызывало улыбку: дети всегда повторяют за родителями. При том, удивительно, думал он, ведь дети берутся из родителей, но, как бы они ни были на них похожи, как бы ни вторили им во всём на свете, с самого начала, с первого вздоха, они совсем другие. Совсем иные люди, со своими правилами обращения с жизнью, не похожие в том, как они видят её, принимают, а потом и действуют. Его сын – своевольный, всегда на чем-то сосредоточенный, часто грубоватый в выражениях – все-таки говорил самое главное. Выкрикивал со всей уверенностью, хоть вряд ли в полной мере еще понимал, что именно. Но было приятно, что ребенок повторял за своим родителем именно это. Возможно, того стоило поучить еще и манерам, но времени на это не хватало. Оставалось надеяться, что мальчик слышит суть, ведь дети часто видят и знают это лучше, чем взрослые, уже успевшие потяжелеть от сомнений и житейских невзгод. Ребят по одному забирали с площадки. То приходили пары, то кто-то один из родителей. Иногда, в минуты таких наблюдений, к нему подходил Майто и, радужно улыбаясь из-под черных густых усов, заводил теплую беседу. Но, недолго пообщавшись, шел забирать своего сына. Приятно было смотреть, как дети радуются родителям, как угрожают соперникам отыграться в следующий раз, как эти игры по сути своей сродни настоящим боям, но совсем не они - к великому спокойствию. Потом и он сам появлялся на лестнице, махал рукой. Когда сын, радостно подпрыгивая, несся к нему, как только замечал, а он ловил его в руки и крепко обнимал, то сомнений не оставалось – его мальчик всего лишь ребенок. Уводя сына с площадки, он видел остающегося в одиночестве мальчика. Тот всегда улыбался, когда кого-то из ребят забирали родители. Раскрасневшийся щеками, парнишка делал несколько шагов вслед за сыном и улыбался чуть шире и веселее, с какой-то надеждой. Когда сын уже был рядом и хватал за руку, на секунду в черных глазах мелькали грусть и немая просьба. Как будто тот не сразу понимал, что пришли не за ним, и на мгновение узнавал во взрослом своего взрослого. Хорошо, что его мальчик знает, что за ним точно придут. Он подсаживал свое чадо на плечи и отводил от чужого ребенка взгляд. Сын рос. Дети растут, и это правильное течение жизни. Они становятся все независимее, мир их – всё больше. А луч знания о своем ребенке становится все уже, вычерчивая через замочную скважину собственного опыта и восприятия истончающуюся полоску. Все меньше и меньше зон влияния у родителя, а ребёнок не перестаёт приносить с собой новое, неуклонно и мужественно сталкиваясь каждый день с разными людьми и ситуациями. Что-то неумолимо меняется, и из потока рассуждений, которые выливаются из маленькой головы, постепенно взрослея, они начинают цедить для взрослых капли умозаключений. Какие бури властвуют в их душах, как подростки захлебываются идущими в них дождями, выстаивают под ударами внутренних сомнений и терзаний – может увидеть только мудрый взрослый. Тот взрослый, что сохранил в себе память, как оно было с ним тогда. Сын взрослел, а его отец, приходя с миссий, мог долго украдкой смотреть на его спину, когда тот чем-то занимался по дому, и никогда не считал себя достаточно мудрым. Шанс узнать что-то новое, такое, что раз и навсегда меняет твое понимание происходящего, всегда неожиданный и внезапный. В такие моменты приходится и себя лучше узнать. Определить границы своей терпимости, принятия, а значит, и мудрости. Он не был уверен, что именно эти чувства ощутил первыми. Тот мальчишка оказался выходцем из клана Учих. Стало это понятно тут же, как он, разрывая рот в улыбке, представился, стоя на пороге. Рядом замерла милая крошечная девочка и смущенно смотрела исподлобья. Ее клан был незнаком. Оказалось, что эти двое теперь в команде с его сыном. На самом деле он много слышал про этих ребят, но сын чаще говорил что-то абстрактное про идиотов и то, что жизнь и кодекс его к таким сокомандникам не готовили. Что-то все сыну не нравилось, что-то терзало его, в чем не помогали даже откровенные беседы. Да и к этому возрасту уже не откровенничал. Он сам вспоминал себя в те ранние юношеские годы и лишний раз не лез в чужую душу. Сын молниеносно оказался у дверей и, вопросительно поглядев на отца, разрешил гостям войти. Все трое были еще совсем детьми, пусть у Учихи уже ломался голос и в рост тот пошел стремительно. Маленький щуплый мальчик с площадки вдруг расправил плечи и поширел. Много он ел или мало, не имело значения, в его теле происходили изменения, тянули вверх и в стороны за плечи и ребра. Те перемены, которые заложены в самой основе расцветающей жизни. Рядом с сыном Учиха смотрелся внушительнее. Девочка же была тощей и маленькой. Симпатичная. Он приготовил им чай, и все трое уселись за стол. Они болтали о своих еще очень детских вещах. Сын вел себя как обычно. По большей части молчал, иногда щурился в улыбке, когда смотрел на девочку. С Учихой спорил или обесценивающе мотал головой, делал внушения. Особенно усердно сын закатывал глаза на лежащие на столе защитные очки сокомандника, каждый раз требуя, чтобы тот надел их на голову, если не хочет потом забыть. Если сын так общался со всеми своими товарищами по академии, то даже странно, что у него вообще были товарищи. Надо отдать должное Учихе – он спокойно и весело воспринимал подколы, глупо, но парировал каждую колкость. Сын как-то говорил, что тот вообще с очками не расстается с самого детства, и что выглядит это чудовищно глупо. Но не из-за подросткового упрямства сейчас Учиха отказывался надевать очки. Мальчик просто перерос этот атрибут, о чем свидетельствовали глубокие впадины в местах соприкосновения оправы с кожей, а судя по покраснениям, может, и вообще натирали. Он сам про себя ухмыльнулся, что так пристально смотрит за взаимодействием этих двоих. А ведь девочка тоже участвовала во всех разговорах. Еще она каждый раз улыбалась, когда сын обращался именно к ней. Улыбка у нее была прелестной. И не сложно было представить, в какую прекрасную девушку она уже совсем скоро превратится. Кто знает, как в этой троице лягут карты взаимоотношений, когда дети еще немного подрастут. По личному опыту он знал, что любовные треугольники ни к чему хорошему не приводят. Оставалось надеяться, что сын умеет смотреть по сторонам, не ограничивая себя рамками максимально узкого коллектива. Но в этих мыслях постепенно стало много сомнений. Он никак не мог понять, почему тянет с походом в резиденцию. Уже давно пора было выходить, но что-то заставляло пристально следить за этим общением. Он все внимательнее изучал сына, приглядывался, но словно не мог увидеть слона в трех деревьях. Что-то притягивало внимание, хоть все было обычным и естественным. Даже уходя и прощаясь с детьми, он напряженно глянул на мальчика. А потом дверь закрылась и мысли о незримом слоне сами собой испарились. Задание, которое дал Хокаге, было очень сомнительным, опасным. Давно не планировалось таких в перспективе тяжелых и многодельных миссий с неопределяемой вероятностью положительного результата. В команду ему дали самых близких и надежных товарищей, что, опять же, хоть и должно было родить уверенность, но только усиливало сомнения в том, что миссию вообще можно выполнить и при этом остаться хоть кому-то в живых. На удивление, до дома он добрался до полуночи и решил заглянуть одним глазком в комнату сына, посмотреть, как тот уже спит, и на секунду умиротвориться этой картиной. Но дверь в комнату была приоткрыта, а из щели по полу тянулась полоска теплого желтого света. Мальчик, как обычно, зачитался, решил он, и заглянул в комнату, не раскрывая двери шире. Сын лежал на кровати и крутил в руках очки сокомандника. Внимательно и скрупулезно ощупывал ремешок, разглядывал крепления, потом постучал по стеклу, развернул, приложил к лицу, сощурился. От этого вида возникала теплая улыбка. Потом очки оказались на тумбе рядом с кроватью, а сын отвернулся от них, укладываюсь поудобнее. Тут уже можно было спокойно самому идти спать, сегодня это ему еще вполне удастся, как, сделав шаг, краем глаза он заметил, что сын опять повернулся к тумбе и взял очки. На смотрящего вдруг напало то самое чувство, только ярче и сильнее. Он понял, что смотрит на что-то личное. Что-то, что не предназначено для чужих, даже самых близких глаз. Это было чувство смущения. Но не смотреть он не мог, ведь как только перестанет, то чувства сменятся на поток мыслей и знание. А он не был уверен, что хочет что-то такое знать, ведь знание страшная по сути вещь. Необратимое. И сын клал очки то обратно на тумбу, то на кровать рядом, но не переставал с ними взаимодействовать. Так понятно и искренне, может, и сам того не осознавая, мальчик не мог оторваться от этой вещи. Его отец стоял за приоткрытой дверью и безошибочно доставал из закромов душевной памяти те нетерпение и желание быть ближе через несуразную вещь к … любимому человеку. Его сын был влюблен. Возможно, по-подростковому всеобъемлюще сильно и неукротимо. Нет, конечно, в этом стоило бы усомниться. Голова начала судорожно подкидывать «оправдания» в желании не заметить, не создавать самой же себе проблем, чтобы потом обдумывать и принимать увиденное. Но в этом миге было что-то почти по-божественному сакральное и по-обыденному радостное. А первая зародившаяся рациональная мысль была сбита волной настоящего смятения. Сын прижал с внешней стороны очки к переносице, закрыл глаза, и в полной тишине комнаты раздался краткий чмокающий звук. Он отошел от двери и понял, что у него захватило дух. Вдруг он услышал громкий стук собственного сердца, который мог выдать его присутствие. Смущен и растерян – когда такое было последний раз? В конце концов, он еще успеет все обдумать по поводу сына, может, даже удастся с ним поговорить. Знать бы еще, как. Последняя мысль на эту тему почему-то была ироничной: «Ну молодец, что хоть познакомил… с друзьями». В ванной он долго смотрел в зеркало и не мог нормально себя то ли разглядеть, то ли узнать. Где-то в глубине он требовал у сына определений и бесперспективных обещаний еще подумать. Воображение изматывало своей грубостью и бестолковостью. Что же не так с отражением в зеркале? Он вгляделся пристальнее. Это было лицо напуганного, бессильного человека. Что эти дети знают о том, как быть ниндзя? Что такое товарищи? Как смеют вдруг быть такими… Сделав глубокий вдох и пряча выдох в мокрые руки, которыми с усилием потер лицо, он перенаправил поток мыслей к скорой миссии. Когда на миссии сложилось все, так как сложилось, а он шел по дороге и видел как из-под земли поднимающиеся ворота деревни, то не переставал думать: а помнит ли он на самом деле и знал ли когда-то, что такое любить правильно? Любить правильно любимую женщину, родину, друзей, сына или себя. Ворота неумолимо приближались, становились больше, шире, словно нависали над его головой. Сколько раз он ходил через них, переступал этот рубеж и наполнялся облегчением и спокойствием? Иногда ничем не наполнялся, не замечая этого перехода, а теперь все подгонял себя думать. Подгонял, ведь еще совсем немного, и он шагнет туда, где никогда не был. Знал ли он, уходя, что эти ворота уже не пропустят его в привычное? Теперь он ловил в себе след предчувствия, но наверняка никогда не скажешь. Еще шаг, еще, и шуршащий песок дороги был таким привычным, но звучал, словно заново, и как можно было забыть о такой привилегии – не замечать. Или наоборот – иметь возможность слушать. Он же так и не поговорил с сыном. Так ничего и не узнал у него. Вполне возможно, он был неправ… Он часто был неправ, что уж там говорить. Он всегда считал, что, поступая по сердцу и совести, никогда не спутаешь добро и зло, что этот кодекс, может, и проще, но иногда важнее любых кодексов шиноби. Он учил сына, чтобы тот не жертвовал своим долгом и моралью, совершая выбор. Нет, конечно, нужна голова и навыки, конечно, все всегда сложнее, чем может казаться на первый, да и на любой по счету взгляд. Но он просто надеялся, что его ребенок не повернется лицом ко тьме и не шагнет в пустоту, как часто случается с теми, кто теряет веру в лучшее и своих товарищей. Теряет веру в тех единственных, чье существование само по себе дарит надежду. Может быть, он никогда и не хотел, чтобы его мальчик становился ниндзя, но об этом невозможно было задуматься раньше. Так заведено, так правильно, тем более, этот ребенок и впрямь был талантлив. Сын считал себя особенным, как и его отец в этом не сомневался, но в другом тот хотел ему способностей, в том, чего так мало и редко бывает в жизни – счастье. То, что он теперь сделает, он сделает не только с собой, но и с ним. С другой стороны, его сын – отдельный человек. Да, он извлечет свой урок из того, что с ним будет. И где-то там, наверху, останется только желать сыну счастья. Простого и человеческого. Того счастья, которое редко случается в душах ниндзя. Может быть, мир поможет этим детям не углубляться и плыть по волнам безобидной, не страшащей рутины. Может быть, мальчик сможет найти по возможности безболезненный путь к самому себе. Где-то высоко, где нет правильного и неправильного, где нет чести, а значит, нет стыда и вины, лишь бесконечное служение самому настоящему и чистому чувству, он будет смотреть и видеть в сыне любовь. Любовь без сожалений и одиночества, без надсадной тоски и бесконечных мытарств, на которые ниндзя обрекают себя, познав войну.