А если так, хён?

Чонгук дышит так, будто пробежал спринтерскую дистанцию в рекордно короткие сроки. Коленки дрожат, а ручонки бедняги-макне трясутся, как с невъебенного бодунища, хотя этот ребенок еще и алкоголя толком не вкушал. Ему девятнадцать стукнет только через пару месяцев, а посему пиво лишь из-под полы добрых хенов получает. И то исключительно по большим праздникам. Зато трясучка конечностей как у заправдашнего алкаша. А все потому, что он опять наглым образом подглядывает за своим хёном, кропотливо готовящимся к общей репетиции. Чимин тщательно растягивает каждую мышцу своего тренированного тела, а малыш Чонгук-и слюной истекает, пялясь на процесс сквозь приоткрытую дверь. Губу нижнюю закусывает едва ли не до крови, чтобы не стонать в голосину, когда Чимин-хён опускается на пол и… садится на шпагат. На шпагат, мать его! Поперечный! И на лице у него отражается исключительно блаженство. Ему хорошо, блять! А уж как Чонгуку становится хорошо — ни словом сказать, ни пером описать. И в груди, где отчаянно колотится сердечко, сбиваясь с ритма, и в штанах, где привычно образовывается каменный стояк, и в голове, где тут же вырисовываются картинки все того же Чимин-хёна, только раздетого полностью и в его, Чонгука, руках. Податливого, пластичного, с раскрасневшимися щеками и растрепанной розовой шевелюрой. Ну вот как, скажите, жить эту жизнь дальше, если хочется только одного — испробовать все скрытые возможности красивого чиминова тела? — Эй, мелкий, чего торчишь тут? — раздается за спиной насмешливый голос Хосока. — Или у тебя личный график? О да, у Чонгука последние полгода исключительно персональный график, синхронизированный с чиминовым. Только бы хён не узнал. Гук отпрыгивает от двери как ошпаренный и при этом отворачивается от Хоби, дабы тот не спалил стояк. — Я это… сейчас… через пять минут приду, — блеет аки козлёнок Чонгук и стремглав несется в ближайшую уборную, дабы сбить напряжение. Запирается в кабинке и судорожно дрочит, пока не спускает себе в кулак, забрызгивая крышку унитаза. Кусает запястье до крови, чтобы не спалиться, внезапно застонав, и упирается спиной в перегородку, тяжело дыша. Как всегда, ему хватает всего нескольких минут, чтобы кончить после созерцания Пак Чимина. И в этом Чонгук видит единственный выход. Иначе сдвинется мозгами. Шутка ли, хён в последние месяцы стал частым гостем его, чонгуковых, мокрых снов, которые оканчиваются одним — липкими от спермы трусами и подначиванием старших. Особенно хороши в этом Тэхён и Хосок. Вот уж кто не преминет пристыдить его за излишнюю возбудимость. Сами-то, небось, забыли, как во времена дебюта дрочили в туалете, оккупируя единственный на семерых клозет. А Гук-и тогда маленьким был, ударился в работу, пахал на износ, и некогда ему было думать о таких мелочах. Но теперь Чонгук-и вырос, возмужал, обзавелся недремлющим либидо и охуенным во всех смыслах хёном, как-то незаметно для всех трансформировавшимся из дерзкого бэд-боя в соблазнительный розовый леденец, который хочется облизать с ног до головы и обратно, а потом еще и поперек. Причем никто, кроме макнэ, не обратил на это внимание. И только Гука штырит по-взрослому при одном лишь взгляде на Пак Чимина. В репетиционный зал Чонгук приходит последним и старается слиться со стеной, дабы не слишком светить своим излишним возбуждением. Но и это не остается незамеченным. Зоркий глаз Хоби-хёна вырывает из общего образа яркие щеки и влажные волосы на висках. — Что, мелкий, трудный день? — Хосок шутливо тычет кулаком в плечо Чонгука и подмигивает, кивая на Чимина: — Эй, Чимин-и, сделай нашему макнэ бодрящий массаж. Чонгук вспыхивает с новой силой, краска заливает лицо до самых кончиков ушей, которые становятся цвета бешеной фуксии. Коленки дрожат пуще прежнего, а над верхней губой проступают капельки пота от волнения. Он косится на Чимина, который заливается хохотом и обещает устроить их маленькому Гук-и такой массаж, от которого тот взбодрится надолго. Подбегает к макнэ и вешается ему на шею, как маленькая пандочка, обвивая своими натренированными ногами бедра, и прижимается к паху настолько тесно, что Гук едва сознание не теряет. От близости, от одуряющего запаха чиминова тела, смешанного с его же парфюмом. Инстинктивно утыкается в изгиб шеи хёна и втягивает носом воздух до жжения в легких, а большие ладони устраивает на упругих ягодицах Пака, сжимая их с такой силой, что следы останутся точно. И у Гука голова идет кругом от желания увидеть их. — Так что, малой, сделать тебе массаж? — хрипло выдыхает Чимин настолько тихо, что слышит это только макнэ. Да и тот сомневается, на самом ли деле Пак произносит эти двусмысленные слова или же ему просто очень хочется их услышать. Чимин спрыгивает с Гука, не дожидаясь ответа, и вот уже он перебрасывается шутками с Тэхёном, пристает к деду Юнги, устало усевшемуся возле стеночки и привалившемуся к ней спиной. И у Чонгука появляется несколько минут, дабы привести мысли в порядок и немного сбить возбуждение. Самое действенное — тридцать отжиманий и пять минут в планке. Теперь и жить можно.

***

В общаге темно и тихо. Все спят уже давно, вымотанные подготовкой к предстоящему концерту. И только Чонгук не может глаз сомкнуть. Стоит прикрыть веки, и тут же вырисовывается образ Чимин-хёна в тренировочном зале. Во время той самой пресловутой растяжки, от которой у Гука крепко встает даже спустя три дня. Так продолжаться не может! Чон вскакивает с постели и топочет в кухню. Залпом опрокидывает поллитровую бутылку холодной воды из холодильника, рискуя охрипнуть. Но она, по крайней мере, хоть немного тушит пожар, разгоревшийся внутри. — Не спится? — голос Чимина застает врасплох, и почти пустая пластиковая бутылка глухо бьется об пол. — Может, колыбельную спеть? Гук оборачивается и натыкается на ехидный прищур хёна, плечом опирающегося о дверной косяк. — Или лучше массаж? Расслабляющий? Чимин явно нетрезв. Ибо исключительно на пьяную голову так растягивает гласные и ухмыляется. Чонгук слишком хорошо выучил его повадки. — Не надо, хён, — мямлит он, подбирая бутылку с пола, но не спешит выбрасывать ее в урну. Крутит в пальцах, чтобы занять их хоть чем-то. — Я в порядке. — А по-моему, не совсем, — шипит Чимин и медленно подбирается к макнэ, бесшумно, по-кошачьи. Босые ноги легко касаются пола, а руки, засунутые в карманы просторных пижамных штанов, натягивают тонкую ткань в том месте, куда самовольно опускается взгляд черных глаз. Чонгука будто пробивает электрическим разрядом, когда в голове мелькает шальная мыслишка — под штанами у Чимина нет ничего, кроме члена, причем явно возбужденного. Ткань топорщится слишком уж откровенно. Чон сглатывает так, что кадык нервно дергается. — Кхм, — нервно кашляет он и с такой силой стискивает в руке бутылку, что пластик жалобно скрипит и лопается в нескольких местах. — Я, пожалуй, пойду, хён, — хрипло шипит Чонгук и пытается протиснуться мимо Чимина к выходу из кухни, но тот нагло обвивает своими руками талию Гука, заставляя замереть на месте. Чон не шевелится. Даже дышать боится, а сердце колотится так, что еще немного и пробьет грудную клетку. — Уверен, что хочешь уйти сейчас? — Чимин настолько близко, что Гук отчетливо чувствует тепло его кожи своей. Пак буквально вжимается в макнэ и улыбается, чувствуя его дрожь. А Чонгук вдыхает воздух, пропитанный парфюмом с легким цитрусовым оттенком и вполне ощутимыми нотками выпитого ранее соджу. Сам-то он не пил, зато Чимин залился прилично. Это и по запаху чувствуется, и по тому, как развязно Пак льнет к младшему, тычется носом в изгиб шеи, мажет губами… Или Гуку просто кажется? Нет! Не кажется, мать его! Совсем не кажется, особенно когда зубы слегка сжимают кожу, оттягивают ее, а потом язык плашмя слизывает боль. — Хёёён, — протяжно стонет Чонгук, закатывая глаза от удовольствия, и зарывается пальцами в розовую шевелюру, вжимая Чимина лицом в себя. А тот и не против вовсе, принимает приглашение и начинает выцеловывать шею, гладко выбритый подбородок, подбираясь к губам, искусанным до крови, дабы не выть. — Все еще хочешь уйти? — ехидно щурясь, интересуется Пак, чуть отклоняясь назад. — Хочу тебя, хён, — откровенно признается макнэ и краснеет до кончиков ушей. — Так бери, — Пак разводит руки, приглашая, мол, вот он я, делай со мной что хочешь. Тело Чонгука деревенеет, пока мозг судорожно переваривает полученную информацию. Неужели можно? Просто протянуть руку и дотронуться? Гук не верит в реальность происходящего. Внутренности печет от возбуждения. Кожу покалывает, капельки пота стекают вниз от висков до шеи и скользят по обнаженной груди, которая все еще чувствует тепло чужой. А Чимин продолжает стоять и ждать, когда же младший решится, наконец. Он этого малолетнего сталкера раскусил еще пару недель назад, когда случайно заметил слишком пристальные взгляды во время разминки. И с тех пор воодушевился настолько, что дал себе зарок — заполучить макнэ в свое безраздельное пользование. Тем более что тот повзрослел, возмужал и больше не походил на цыпленка желторотого, скорее, на молодого мужчину, сексуального и привлекательного, правда, пока еще не осознающего своей силы и энергетики. Но тем более привлекательным он стал для Чимина. Паку интересно распечатать малыша Гук-и, раскрыть его, как цветочный бутон, ощутить на себе всю его внутреннюю силу. Пусть сейчас не совсем подходящее место и время. В любой момент кто-то из мемберов может выползти из своей комнаты водички попить или курнуть втихаря. Но и дальше откладывать он не намерен. Или сейчас, или никогда! — Что тянешь, малыш? Неужели не нравлюсь? — Нравишься, хён, — торопится убедить макнэ. — Очень нравишься! — Тогда что стоишь как истукан? Сделай уже что-нибудь. — А если кто-то… Гук осекается, понимая, что выглядит сейчас со стороны как испуганный воробей. И стыдно ему за это до чертиков. Неумехой предстать перед хёном не хочется еще больше, нежели попасться на горячем кому-то из мемберов. Но не станет же он говорить об этом напрямую? — Тогда нам лучше найти более укромное местечко, не так ли? — шаловливо ухмыляется Чимин, берет Гука за руку и тащит в сторону ванной. Там темно и тесно. Парни оказываются зажатыми между душевой кабинкой, раковиной и стиральной машинкой. Но Чимину так нравится даже больше, чем в довольно просторной кухне, а у Чонгука стояк, кажется, упирается в собственное горло, позорно оттягивая пижамные штаны. — Хён, ты такой... — шипит Чон, шаря жадно ладонями по обнаженной груди и плоскому животу. — Какой? — выспрашивает Пак. Ему нравится такой Чонгук — осмелевший, жадный до прикосновений, наглый и пошлый. Покрывающий мокрыми поцелуями его скулы и шею, цепляющий зубами мочку уха и оттягивающий ее вместе с серебряным колечком до слабой боли. — Такой… — скулит Гук и осекается, потому что не может подобрать нужных слов. — Такой… — Сексуальный? — предполагает Пак и получает в награду за правильную подсказку поцелуй. Глубокий и влажный, пошлый, с языком, ворвавшимся в рот. И вот уже возбуждение настолько накрывает Чонгука, что он не задумывается над своими действиями. Тянет вниз пижамные штаны Чимина, обнажая узкие бедра и накачанные ляжки, о которых мечтает вот уже полгода. Представляет, как они сильно сжимаются вокруг его талии, пока он вбивается в податливое тело хёна. Гук разрывает поцелуй, но лишь затем, чтобы развернуть Чимина к себе спиной. Тот послушно опирается руками о стиральную машинку и изящно прогибается, призывно оттопыривая зад. Чонгук скулит от такой красоты. Впивается пальцами в упругие ягодицы и разводит их настолько широко, что вид открывается восхитительный. Между половинками все начисто выбрито, а кожа вокруг входа чуть припухшая и блестит, выдавая тщательный процесс подготовки. — Вот блять! — тянет Чонгук и проводит кончиками пальцев между ягодицами. — Я знал, что тебе понравится, мелкий, — фыркает Чимин и подается бедрами назад, прозрачно намекая, насколько сильно ему хочется продолжения. У Чона разом срывает остатки самоконтроля. Он быстро избавляется от штанов и вскрывает блестящий пакетик, протянутый ему старшим. Добавляет побольше смазки прямо на раскатанный по члену латекс и приставляет головку ко входу. Чуть надавливает, наблюдая, как головка проскальзывает внутрь, и замирает, желая растянуть удовольствие. Кладет ладонь между лопатками Чимина и заставляет наклониться еще ниже, практически лечь грудью на такую удобную стиральную машинку, которую они используют вовсе не по назначению. Входит до упора медленно, но настойчиво, с трудом сдерживаясь, дабы не сорваться. — А так ты можешь, хён? — негромко спрашивает, подхватывая одну ногу Чимина под коленкой и подтягивая наверх. Чимин довольно усмехается и бросает взгляд через плечо. — Вот так? — Пак без труда вытягивает левую ногу вверх и упирается голой стопой в кафельную стену. Вот они — сверхспобности Пак Чимина, которые так манили Гука! И тот гребаный шпагат! Но это только начало. Гук вертит хеном и так, и эдак. Распластывает его на чертовой стиральной машинке, складывает едва ли не пополам, забрасывает его роскошные ноги себе на плечи, присасывается к коже на лодыжках, оставляя засосы, кусает, облизывает. И трахает, пока у самого звездочки из глаз не сыплются. Кончает бурно, но лишь после Чимина, и гордится тем, что не опозорился в их первый раз. А потом еще долго и нежно выцеловывает любимое лицо, пока оба стоят под теплыми струями воды. *** — Пиздец! — стонет Чонгук, падая на спину и раскидывая руки в стороны. Новая хореография чуть не убила его, а Чимину хоть бы хны. Он бодр и свеж. Хохочет над беднягой макнэ, которому настолько плохо, что сдохнуть хочется. — Слабак, — тянет Пак, укладываясь рядом. — Мы тренируемся всего два часа. — И пятнадцать минут, — сверяясь со своими часами, уточняет Гук. — Говорю же, слабак, — хихикает Чимин. — Прошлой ночью ты не был настолько категоричен, — осипшим голосом напоминает макнэ, которому уже двадцать пять. — Потому что ты заебал меня своим «а если так, хён?», «а так?». Да и просто заебал, — дуется Пак. — И когда тебе уже надоест испытывать меня? Я не трактор, в конце концов. — Скажи еще, что тебе не нравится, — переворачиваясь на бок и подпирая голову согнутой в локте рукой, интересуется Гук. Нет, Чимин не может сказать такого. Потому что все, что делает с ним Чонгук, сводит с ума. За шесть лет, что минули с той самой ночи, когда Гук впервые увидел, на что именно способно тело Пак Чимина, тот проделывает это с завидной регулярностью, а хён в свою очередь поражает все новыми способностями. — Очень нравится, мелкий, — соглашается охотно Пак, хотя прозвище это давно уже не соответствует действительности. Чонгуку самому впору называть Чимина мелким, но он по-прежнему обращается к нему уважительно. — Тогда предлагаю поскорее добраться до дома, хён. У меня есть еще парочка вопросов к твоему охуенному телу.