Леска без крючка

Когда они впервые встретились, Кави показалось, что его всего поломали, пропустили через мясорубку и выплюнули на берег, поношенного, пережёванного, но отчего-то всё ещё живого. Это всё слова — ножи, острые, как медицинский скальпель, и попадают всегда никуда, кроме сердца. Это всё взгляды — стрелы. Аль-Хайтам пускает их редко, но всегда метко. Всегда на поражение. Глаза — серость этого мира. Осенняя слякоть, лужи, отражающие небо. Даже само небо, но художник отчего-то забыл его раскрасить. Пруд, который зацвёл, и Кавех никогда не полезет туда ни рыбу ловить, ни купаться. Но Кави всё равно пережевало и выплюнуло. Раздробило ребра, обнажая сердце. А ведь он просто хотел подышать воздухом. Просто освежить мысли и голову после, стоп, скольких бутылок вина? Ай, не важно, но их точно было много. Оттого-то и шаг у Кавеха был пьяный, шатающийся, шелестящий сухой осенней листвой под ногами. Водная гладь озера сияла под молочным лунным светом. Озорной ветер поддувал в спину и лёгкой рябью пробегал над поверхностью воды. Там, у самого берега, Кавеха ждал самый большой улов в его жизни. Серый такой, выцветший. Осенние краски листвы ярко контрастировали с пеплом его волос, безразличием, отстранённостью в бесцветно-лазурном взгляде. Впрочем Кавех тогда вовсе и не обратил внимание, а волосы Хайтама показались ему не пеплом сгоревших дотла надежд, а звёздной пылью, серебрящейся под лунным светом. Глаза, пронзительные и спокойные, лазурью озера Лухуа в далёком Ли Юэ, где ему посчастливилось однажды побывать. Может, всё дело в количестве выпитого Кавехом алкоголя? Настроение приподнятое, и из дома, где новоиспечённые студенты празднуют посвящение, доносится лёгкий такой вальс, совсем ненавязчивый, приятный. Мелодия сливается с шелестом осенних листьев и посвистыванием ветра. У ног плещется вода, и Кави думает не больше секунды, прежде чем- — Неужели вечеринка настолько плоха, что ты предпочёл провести этот вечер в лунном одиночестве? — Да, и твоё пьяное присутствие совсем не делает его лучше. Кави слышит хруст. Это первое ребро переломилось на две части. Хайтам ближе к сердцу на один шаг. Облизывает внезапно пересохшие губы, сверкая хмельной улыбкой. — Я не успел прийти, а ты меня уже выгоняешь? Досадно. А я просто хотел пригласить тебя на танец. — Твоё зелёное лицо сливается с газоном, уверен, что тебя не стошнит на мою обувь? Второе ребро, и у Кави подкашиваются ноги. — Хочешь проверить? — Хочу, чтобы ты свалил. Третье, и он уже почти самолично раздирает руками грудную клетку. Но дело в том, что Хайтам и правда серость этого мира. Мутная жижа, которую все обходят стороной. Скука плещется на дне его бесцветно-лазурных глаз. Язык его — змея, а сердце если и есть, то вместо крови гоняет по венам желчь. Каждая секунда рядом с Хайтамом — оглушительный взрыв. Кави — фитиль, Хайтам — искра, и ведь должно же быть наоборот, потому что пламень отчего-то упорно загорается только лишь в глазах архитектора. Хайтам продолжает поджигать, Кавех — поджигаться. Сломанные рёбра ноют, а сердце полыхает, но всё никак не сгорит дотла. Благо, Кави находит глушитель, чтобы никто во всем Сумеру не услышал, как же сильно грохочет его сердце рядом с самой желчной язвой в Тейвате. Отношения их — война. Борьба, и Кави никак не может поймать Хайтама на крючок. Слова, срывающиеся с языка — ложь, едкая такая, задевающая. С языка Хайтама — правда, но не менее едкая и задевающая. Иногда кажется, что не найди тогда Кави его у того злосчастного озера, не закинь тогда он свою леску или клюнь тогда Хайтам на наживку, ничего бы и не было. Они бы, может, переспали: один — по пьяни, второй — потому что пьян первый. А потом разошлись бы мирно, как оризия и стальной лжедракон. — Так ты не потанцуешь со мной? — Так ты не отвяжешься от меня? Не отвяжется. Ни за что. Студенческие годы пролетают в мгновение ока. Ссоры, перепалки, баталии, колкие фразы, презрительные взгляды. К концу учёбы ни одной целой кости, душа нараспашку и разбитое сердце, а Хайтам всё никак не попадается на крючок. Принюхивается, усмехается, нос воротит да изящно взмахивает хвостом, пуская рябь по водной глади. Может, всё дело в том, что у Кави из наживки только красные болтушки, а лжедраконы клюют только на фальшивых червей? — Мои глаза меня обманывают, или ты действительно читаешь книгу? У Кавеха ребро сломанное заныло. Голову вздёргивает нервно, отрываясь от чтения, и глаза гневно щурит — обидно, как же, зараза, обидно, чтоб ты провалился, дурацкий Хайтам. — Ну да, кто-то же должен их на самом деле читать, а не просто показательно открывать. Конец учёбы, диссертации, научные работы. Кавех уезжает. Слово это — болезненное, жгучее. Оно означает, что только Селестия или — в их случае — бездна знает, когда они снова встретятся. Когда полетят ножи и разольётся желчь. Когда Хайтам снова скользнёт по лицу и мимо взглядом, едва ли заинтересованным, и плечами пожмёт, изгибая губы в ироничной ухмылке: — Неужели солнце и надежда Кшахревара теперь наконец перестанет ослеплять академию? — То есть ты признаёшь, что я всё-таки ослепительный? — Конечно, такой блистательный глупец среди мудрецов не может не ослеплять. Стройка приносит только разочарование и бедность. Почти нищету — Кавех прикладывает ладонь к лицу козырьком, разглядывая величественный дворец и улыбается, качая головой. Кто ж знал, что Алькасар-сарай принесёт ему столько же славы, сколько и бед? Жить негде, и Кави даже не прочь уже поселиться прямо на улице под доской с объявлениями, где Хайтам взял за привычку изливать на голову архитектора свою желчь. «Твоя лачужка мозолит глаза своим фарсом. Возвращайся и брось эти глупые затеи, если не хочешь остаться без гроша в кармане. —Х». «Ох, моя душа безмерно радуется, что ты переживаешь обо мне. P.S. Ты правда приезжал посмотреть на дворец? — К». «Ну да, конечно, я ездил посмотреть на твой дворец, о нём же на каждом шагу только и говорят. Почему, ты думаешь, я начал носить наушники? — Х». А потом Хайтам приходит сам. Со своей этой улыбкой, будто он сама бездна, и предлагает жить у него. У Кавеха за спиной крылья, а рёбра — в крошки. Сердце почти падает к ногам. И даже гордость лишь цыкает недовольно, складывая руки на груди, пока Кави собирает свои немногочисленные пожитки в сумку и переезжает. Дом Хайтама — небольшой и неуютный. Красиво украшенный, искусно построенный — Кавех думает, что построил бы для него в тысячи раз лучше — и пустой. Серый и безликий, как и его хозяин. Со стен на архитектора взирают шедевры живописи, и каждый цветочек усмехается, глядя в лицо архитектору. Серые керамические тарелки звенят и посмеиваются, разглядывая его с полок. Корешки аккуратно расставленных книг презрительно фыркают в ответ на любопытно-пламенный взгляд. Кавех перебинтовывает грудную клетку и оставляет свои чертежи на кухонном столе, чтобы утром Хайтам сказал ему убрать эту бездарность. Кавех греет руками замерзающее сердце и не моет посуду, чтобы Хайтам потом потащил его за шкирку и пихнул в раковину чуть ли не лицом. Кавех оставляет на полках свою расчёску и разбрасывает заколки по полу, распуская косы на ходу, чтобы Хайтам потом, пока архитектор спит, натыкал их ему в волосы, создавая самую уродливую причёску на свете. Кави ходит с ней весь день и показательно возмущается. Кавех тратит его деньги, покупая самые безвкусные безделушки, ухаживает за садом, выращивая там сумерские розы, чтобы Хайтам подолгу скучающе разглядывал цветы в вазе и делал вывод, что все это пустая трата времени. Кавех громко поёт по утрам, чтобы Хайтам кидался в него наушниками и всё равно не прогонял. У Кавеха за эти месяцы, годы, десятилетия — время с Хайтамом не тянется, а летит так, что архитектор даже не пытается считать — не сердце, а опухоль, пульсирующая и болезненная опухоль под названием «любовь». Кавех ломается каждый раз, когда ему надо уезжать. Ломается, когда Хайтам смотрит вскользь. Когда не смотрит — рушится. Кавеха в этом доме больше, чем аль-Хайтама. В каждой мелочи, в каждом пятнышке на столе и каждой кляксе на бумажке, в каждой травинке на газоне и вмятине на подушке. Хайтама там нет. Хайтам появляется дома, но никогда там не остаётся. И Кави однажды понимает, что и его тоже — нет. Что у Хайтама бумажки, пока у Кави многочисленные переломы, опухоль и леска без крючка. Вот почему секретарь никак не заглотит наживку. Вот почему чемодан режет глаз своей собранностью, а дом снова — своей пустотой. Кавех улыбается то ли болезненно, то ли облегчённо. Головой ведёт по кругу, проверяя: что-нибудь забыл? Если забыл, то придётся возвращаться, а у Кавеха только начали заживать кости. Только начали срастаться раздробленные в пыль рёбра. Только перестало пульсировать сердце. Проходится кончиком пальца по корешкам книг, хмыкая. Перед глазами яркие лучи солнца, пробивающиеся через полупрозрачный тюль, и книжка в руках. Под боком Хайтам, его локоть, упирающийся в рёбра, почти обжигает. И глаза слипаются так сильно, что хочется просто привалиться к куску льда под боком и уснуть. Кавех так и делает. А когда открывает глаза, то буквы перед глазами плывут и скачут, странные, совсем незнакомые. На каком вообще, бездна его побери, языке написана эта книга? Осознание приходит не сразу. Позже — когда затылок прожигает чужим взглядом, и Кавех показательно неуютно дёргает плечом, переворачивая книгу. Хайтам за спиной глядит не мигая, а по губам улыбка ядовитая ползёт. В глазах лазурная серость на мгновение вспыхивает удовольствием. — Очень умно, многоуважаемый секретарь. Воспользоваться слабостью человека, и перевернуть ему книгу вверх тормашками. Я думал, Вы уже в том возрасте, когда не позволяете себе опускаться до таких шалостей. Тогда локоть под боком — жар. Сейчас Кавеху всё равно. Совсем всё равно, как бы Хайтам его ни касался. Он отчаянно пытается себя в этом убедить. Стопы утопают в ворсе ковра, а Кави бредёт дальше. К фото на комоде — забирать не стал. Ему не нужно. Все что нужно Кавеху — целые рёбра, здоровое сердце и Хайтам. На снимке они. Оба показательно недовольные, оба показательно несчастные. Точнее Кави — показательно. А Хайтама сама бездна разберёт. Руки его ползут по талии, придерживая, чтобы не завалился — архитектор улыбается почти нежно, вспоминая тот прекрасный день. Снег, выпавший так внезапно, пробудил самое дикое желание на свете для безразличного до всего, что не рутина, Хайтама — поставить ёлку. Её, к слову, заботливо помог достать Тигнари. Тигнари — благослови его Селестия — и сделал эту фотографию, пока Сайно занимался скептичным рассматриванием всех тех безделушек, что притащил Кавех. Архитектор отчаянно пытался нацепить звезду на верхушку. Хайтам отчаянно не хотел, чтобы Кави свалил ёлку и себя на пол и навёл ещё больший беспорядок. Вот и стоят — один недовольно поддерживая, второй недовольно цепляя звезду на верхушку. А фото — замечательное. Кавех смеётся, оставляя рамку на комоде. Пусть останется Хайтаму и раздражает его безразличный до всего взгляд. Заглядывает на кухню — там кружка. Всё-таки забыл что-то. Крутит в руках, задумчиво хмуря брови. Между ними что-то было. Что-то непонятное, непостижимое, не химия, нет, только если сразу реакции: горение, перегрузка, заморозка, таяние. Никак не химия. Может, желчь? Прячет её в сумку, улыбаясь. Это пятая по счету кружка. Наверное? Все предыдущие Кавех разбивал, а Хайтам заботливо снова и снова приобретал точно такую же с надписью: «Эта кружка куплена на мои деньги». Кавех никогда не признается, что разбивал её каждый раз в надежде, что однажды Хайтаму надоест покупать одну и ту же. А вот другую посуду разбивал уже случайно, но Хайтаму было без разницы, так что теперь вся их его посуда пестрит надписями «эта тарелка тоже куплена за мои деньги», «эта пиала тоже куплена за мои деньги», «это блюдце тоже куплено за мои деньги». Кавех никогда не доедал еду до конца, чтобы не видеть эти послания, а посуду оставлял на столе, просто чтобы Хайтам позлился. А на небьющихся столовых приборах просто выгравировано витиеватыми красивыми буквами: «Собственность Хайтама». На каждой ложечке, и ведь не лень ему было менять всю посуду! Видимо, зарплата позволяет валять дурака, провались он в бездну. Только на кружке Хайтама не было надписей, а ту, что подарил ему Кавех, с надписью: «Подавись ты своими деньгами», — он разбил. Архитектор сомневается, что случайно. Потому что эта кружка — единственное, что Хайтам разбил, возможно, за всю свою жизнь. Удивительно, что в этот список ещё не вошло лицо Кави. Но между ними не было ничего. Было и не было. Но скорее всё же не было. А всё, что было, теперь в прошлом. Потому что Кави теперь всё равно. Всё равно на эти сводящие с ума касания. На улыбки в сердце, на взгляды на поражение. Всё равно. Ему без разницы — хмыкает беспечно, шагая к выходу. Чемодан гремит колёсиками по полу. И дышать как-то легче. Рёбра срастаются. Кавеху кажется, что он проснулся от очень-очень долгого сна. И понял, что пытаться поймать Хайтама на леску без крючка было глупо. Поэтому Кавех уходит. С лёгким сердцем и блаженной улыбкой на губах. Ему совсем не больно. Он просто привык. Натягивает обувь на ноги. Выпрямляется. Снова осматривается. Точно ничего не забыл? За спиной щёлкает замок — Кавех почти подпрыгивает на месте. Вот же… Он хотел уйти до того, как придёт Хайтам. Секретарь встречает его взглядом скорее не безразличным — как обычно — а удивлённым. Бровь вскидывает, осматривая чемодан за спиной архитектора. Смотрит через плечо, разглядывая вмиг опустевший коридор. Кави кусает губу, слегка щурясь. Слова стынут в глотке, сердце болезненно ёкает. И успокаивается. Кости не дробятся. Так ведь? Кавех пытается себя в этом убедить. Глядит в глаза и не видит там небо. Только серость и скуку. Только безразличие и отстранённость. И почему же когда-то Кави разглядел в них лазурь озера Лухуа, а сейчас видит лишь осенние лужи с жалкой копией неба в них, серых и грязных? Как мог он увидеть в пепельных волосах звёздную пыль? Они ведь и правда — пепел, то, что осталось от сердца Кави за эти долгие годы. Вздыхает, улыбаясь. Как же ужасно больно. — Ты уезжаешь? Вопросительно вскидывает бровь, складывая руки на груди. Кави думает, что Хайтам просто давно поросший тиной и кувшинками пруд. Надо же было ему тратить время на него, вместо поисков моря. — Да, — кивает серьёзно, поправляя сумку на плече. — Стройка? — Нет, — качает головой, поджимая губы. Почти смеётся даже. Хайтам и представить себе не может ситуацию, в которой Кавех просто возьмёт и уедет, да? — Хм. И на сколько? Дыхание почему-то спирает. Глядит в глаза, которые вовсе не лазурные, сжимает пальцы, чтобы не поправить волосы, которые вовсе не цвета звёздной пыли под молочным светом луны. Возможно… будь у него шанс сделать всё по-другому, он бы всё исправил. Сделал по-другому. Не говорил тех ужасных вещей, не плевался бы желчью, не бесился бы. Не заставлял бы Хайтама чувствовать себя лишним. Не ранил бы его. Он же ранил, верно? Может, в тот вечер он и не пытался бы его поймать на крючок. А, может, наоборот, попробовал бы другую наживку, да? Не пьяный флирт, не колкие фразы, но- Какая разница, что было сказано и сделано, если между ними даже ничего и не было? Всё это ненужное и глупое прошлое. Улыбается облегчённо. Почти смеётся. — Навсегда. Хайтам удивлённо отступает на шаг назад. — Что? — Я съезжаю. — Куда? — Снял квартиру. — Откуда деньги? — Получил за строительство того особняка. Долг вернул, деньги лежат в конверте на столе. Теперь я могу пойти? Хайтам даже не смотрит на него. Кавех не признается, что ему до слёз именно сейчас хочется, чтобы он посмотрел. Хоть раз, о семеро, ты, дурацкая язва, посмотри не на свои бумажки в кабинете, а на Кави. Взгляни в глаза цвета самого яркого и безудержного пламени. На волосы, золотом рассыпающиеся по плечам. Попробуй, не знаю, увидеть в этой улыбке другое. Не радость от разлуки, а грусть. Добрую такую грусть, совсем не раздирающую. Ветер пробирается через открытую дверь, подхватывая золотистые локоны — Кавех шумно тянет воздух носом и силится просто сделать первый шаг. Как жаль, что мама не научила его жить самостоятельно. Нет — жить без Хайтама. Как же это всё-таки сложно. — Спасибо, что приютил, — благодарит. Действительно благодарит, и улыбается совсем не иронично — от всего сердца. У Хайтама от этой улыбки морщинка между бровей, и губы сжимаются, как будто от злости. Но это всё в прошлом — Кави шагает. И замирает. Второй сделать тоже трудно, да? Особенно, когда Хайтам — этот засранец, вылупившийся из бездны, заберите его обратно, пожалуйста — держит. Переводит недоумевающий взгляд на свою ладонь. Убеждает себя, что ему всё равно. Пусть сколько угодно хватает его за руки. Ему. Всё. Равно. Рёбра ломятся от оглушительного стука сердца. — Сегодня праздник какой-то? — интересуется почти весело, прислушиваясь к смеху с улицы. Снова вальс. У Кавеха в носу колет и слёзы внезапно подступают, когда понимает — тот же самый. Судьба, оказывается, та ещё стерва. — Потанцуем? Хайтам смотрит немного смешливо и совсем непонятно — так впервые. Хайтам вообще обычно не смотрит, и Кавех правда не хочет знать, что именно значит этот взгляд. Рёбра будут целее. — Ты пьян? — Нет, в отличие от тебя в тот вечер. Замечательно, Кавех не один её узнал. Сжимает ладони в кулаки, пытаясь скрыть дрожь. — Вот как? А мой ответ будет таким же, что и у тебя, — пожимает плечами, ядовито выделяя, — в тот вечер. — Я настаиваю. — Нет. — Кави. — Нет, Хайтам, — разворачивается к нему всем телом, приближаясь почти носом к носу, — слушай внимательно. Нет, нет, и ещё раз нет. Дай мне спокойно уйти уже, будь так любез- Хайтам не дослушивает. Он вообще редко дослушивает или даже в принципе слушает Кавеха. В обычные дни архитектор даже не удивляется. Сегодня день по всем параметрам необычный. Сумка соскальзывает с плеча. Падает на пол. Сердце стукается о едва сросшиеся рёбра. Снова хруст. Кави отчего-то не больно — лишь жмурится сильнее, цепляясь ладонями за запястья Хайтама. Хайтама, который его целует. Все вопросы, все рассуждения, все доводы превращаются в пыль, нет, пепел, тот самый, как и волосы Хайтама. Он просто снова одной искрой сжёг все мысли Кавеха. Последнему остаётся только задыхаться, с жаром отвечая на поцелуй. — Теперь согласишься потанцевать? В голосе, слегка хриплом, на выдохе дребезжит смех и львиная доля облегчения. Кавех смотрит мутно и действительно не понимает: «Хайтам боялся, что я его оттолкну? Я-то?». — Тебе стоило согласиться ещё тогда. — Тебе стоило пить меньше, тогда, может, я бы и согласился. В глазах, совсем не лазурных, ирония, но мягкая такая, нежная. Кавех думает, что Хайтам смотрит на него так впервые. Нет, Хайтам впервые на него смотрит. Может, до этого он не смотрел, боясь, что Кави увидит? — То есть ты признаёшься, что хотел тогда потанцевать со мной? — Может быть, — уголок губ ползёт вверх. Хайтам склоняет голову к плечу, стреляя прищуренным взглядом в сумку на полу. И прикрывает глаза, выдыхая. — Останься, — «пожалуйста» ложится мягкой тишиной на плечи Кавеха. Он кусает губы, руки Хайтама зарываются в золотистые волосы — это тоже впервые. Всё это впервые. Стоит ли всех усилий Кави просто смириться и уйти? Стоит ли? Кавех думает не больше секунды. — Только если ты поменяешь посуду. — Я подумаю. Его сломанные рёбра больше не болят. В груди всё ещё опухоль под страшным названием «любовь», но она, оказывается, может быть такой сладостной и безболезненной, что Кавеху иногда на мгновение становится страшно. Вдруг это всё лишь мгновение? Или сон? А что если он проснётся? Но потом Хайтам что-то ворчит ему вечно саркастично-недовольное на ухо, обнимая со спины, и все страхи развеиваются как по волшебству. — Ты слишком громко думаешь о глупостях, замолчи и спи. И Кавех понимает, что у его лески был крючок. Только вот Хайтам оторвал его ещё в первую встречу и, схватившись за ставшую бесполезной леску, притянул к себе. Так и поймал свою леску без крючка.