Зарисовки для тренировки

      Дом просыпался постепенно: редкие звуки из дальней кухни, мирная тишина в детских, хлопок двери, выпустившей хозяина – опять побежал за вдохновением на рынок и улочки Вены. Через окно кабинета косые утренние лучи добрались до боковой консоли, где лежала кожаная папка для нот с тиснением королевского орла. Папка хранила свои секреты под завязками. Помимо новых нот на завтрашнюю репетицию в боковом кармашке, плотно обхваченная со всех сторон, отдыхала дирижерская палочка.  И, пока никого не было рядом, эти двое мирно перебранивались: – Как Вам новый клавесин во дворце Иосифа? – поинтересовалась Папка у Палочки.       – Как будто я на нём лежала! Это ты вечно отираешь свои бока на его полироли! А я работаю в руках нашего мелкого!       – Фи, – скривилась Папка, – каждый раз удивляюсь Вашим манерам! Уже третий месяц в столице, и никаких подвижек, достойных места службы. И, кстати, Хозяин вовсе не мелкий – дробный и проворный мужчина с самыми лучшими ладонями на све…       – Ну-ну, зато у тебя, смотрю, весь лоск на манеры-то и ушёл, – язвительно перебила Палочка, – сама ничего не делаешь, только вот лежишь и меня поучаешь! А знаешь, что: «Кто умеет – делает, кто не умеет – учит». Вот!       – Что ж, за цитату великих афинян, я, пожалуй, возьму назад часть своих претензий о Вашей дремучести, – Папка назидательно прижала Палочку к стопке листов внутри. – А насчёт «ничего не делаю» – каждому своё: мне – хранить драгоценные ноты Хозяина, а Вам – собирать звуки оркестра воедино. И да будет музыка! – вдохновенно пропела Папка и обняла молодую протеже.       На консоли вновь стало тихо. Только сороки за открытым окном опять судачили о городских сплетнях. Что с них возьмёшь – не музыкой единой живы смертные.       – А правда, что Хозяин нездешний и из простых? – Палочке стало скучно.       Папка удивлённо поёрзала корешком. Молчала. Но желание поболтать взяло верх, и она начала историю, услышанную от своей предшественницы:       – Итальянец. Отец – колбасник, продавал ветчину в маленьком городке близ Вероны. Мать пришла второй женой и была младше мужа почти на двадцать лет – тот очень хотел наследника.       Палочка притихла, ожидая продолжения:       – А как вышло так, что сын низкого колбасника стал придворным капельмейстером, и его музыку знают все?       – Охапка таланта. Воз упорства. Караван трудолюбия. И пригоршня удачи. Хотя, нет – пожалуй, парочка горстей. – расправилась Папка, и продолжила: – Его отец хотел сыновьям самого лучшего: отправил старшего, Франческо, учиться, а тот уже сам занимался с нашим Хозяином. И не было усерднее ученика.       – Так сороки брешут, что он был нищим сиротой! Бесстыжие сплетницы!  А я поверила, что мы с ним два сапога пара, – Палочка заёрзала, пристраиваясь поудобнее к теплому боку Папки.       – На удивление, сороки в этот раз не врут, – обширная расслабилась окончательно и аккуратно приобняла кленовую выскочку. – Его мать умерла, когда ему было тринадцать, отец скончался через год после, полностью потеряв состояние. И Хозяина на год приняла семья брата венецианского дожа, пока там его не нашёл великий Гассман. Рассказывали, что тот до конца своих дней вспоминал ангельский голос и виртуозные пассажи на клавесине своей «находки».       – Значит этот Гассман с Хозяином – того-о?       – Что «того-о», что «того», никчёмный ты отросток дерева! – створки поборницы чистоты нравов хлестали по отполированным черным бокам недалёкой оскорбительницы. – Гассман любил его как отец!  Он дал ему все возможности и вывел его талант на такие высоты! Ты (ты!) паришь на этой высоте каждый концерт во дворце! И тебе через пару недель порхать над публикой благотворительного собрания Венского музыкального общества! – кажется, Папка даже разбухла от возмущения.       – …И что мене тама делать… да ещё и опять бесплатно, – заёрзала пристыженная.       – Бестолочь! – у Папки уже напряглись завязки. – Неотёсанная деревенщина! Как можно так коверкать язык и так пошло, низко понимать жизнь! Боже! Кого я пригрела на своей груди! – папка театрально вздыбилась. – Пусть я разойдусь по швам и меня безвременно пустят на стельки – лишь бы не слышать этот порочный бубнёж отсталой деревяшки! Как ты не можешь затвердить себе: ты (Вы!), – кожаная приходила в себя, – лицо музыки! Вас касаются его гениальные пальцы! На Вашем кончике – средоточие звуковой гармонии!       Палочка притихла, укладывая вылитую смесь брани её поведению и возвышенной похвалы предназначению, и тихонько выдохнула во вздымающийся праведным гневом бок тётушки: – Расскажи…те про него ещё… пожалуйста.       Солнечный луч уже сполз с консоли на пол. Сороки всё так же трещали городские сплетни. Глядя на непрошенную пушинку, танцующую свой внезапный па-де-де, Папка продолжила свой неспешный рассказ о его нашумевших операх, соревнованиях с уже почившим Моцартом, в которых он неизменно выходил победителем, веренице бесплатных учеников, одним из которых десять лет был сам Бетховен.       Мерно тикали часы на стене, отмеряя оставшееся время счастливой жизни Хозяина двух спорщиц. Время, полное работой над музыкой и благотворительностью на благо музыки. Он действительно был потрясающе одарён и еще более удивительно трудолюбив, чистоплотен, скромен и набожен. Но, как водится, хорошие качества и поступки не интересны сорокам.