До заката

Гарри не видел смысла в сожалениях: какая, нахуй, разница, что было или могло быть, когда время не стояло на месте. Мир продолжал существовать, Земля крутилась, а жизнь шла своим чередом, и всем было по-е-бать. Гарри не верил в сожаления, но знал, что всë сводится к одному: рано или поздно — чаще всего рано, но некоторым везло, если это можно так назвать, — все подыхали. Вот сейчас, кажется, и он умирал. Гарри не был врачом, как его милая Гермиона, но догадывался, что кровавый след, тянущийся за ним от самой машины, признак явно не самого ахуенного самочувствия. Дыра в его боку горела и пульсировала, и лужа на полу становилась озером, в которое впадал ебучий кровавый водопад Виктория. Поначалу он и не замечал рану, но когда они отъехали от клиники, то его согнуло пополам от боли. Фортуна Гарри не любила: единственный выстрел, и тот задел его, когда они бежали к парковке. — Вот грëбаное дерьмо! Ублюдки окружили дом, готовятся брать штурмом, — Том, мечущийся от двери к окнам, пригнулся и подполз к наваленной наспех баррикаде из хлама. Пятнистый лихорадочных румянец покрывал его лицо, а кровавые капли подстывали багряными разводами. Том искал пистолет, который он швырнул в угол, когда они только ворвались сюда, и в упор не замечал его; может, галлюцинации вновь затмили его острые разум и зрение. — Да что б тебя! Гарри, ты не видел?.. Гарри не мог отделаться от мысли, что Том сейчас выглядел живее, чем за все месяцы, что они знакомы. Исчез нервирующий отпечаток безразличной пустоты, смывшись адреналином, злобой и надеждой. Это бесконечно бесило, это совершенно очаровывало. Напуганный, загнанный в угол, но до странности, до безумия решительный — такой Риддл вызывал в нëм волны кипящего раздражения и печальной нежности. Вздыбленные, не до конца высохшие волосы, порванная байкерская куртка и трущобный говор, который Риддл обычно контролировал, воскрешали в Гарри то, чего он так сторонился, от чего шарахался, как от сифилисной шлюхи. Он бы рассмеялся, если б не было так горько: всë закончится тем, с чего и началось. «Ирония такая сука», — подумал Гарри, надрывно дыша. Облизнув губы, он вяло махнул рукой в сторону стола, и Том тут же подскочил к нему с ТТ в руке. Как он его раздобыл — та ещё загадка; Гарри думал, что ему помогли его воображаемые друзья. В любом случае, Риддл оправдывал свою фамилию. — Сейчас поднимемся на второй этаж, — кивнул ему Том и быстро подхватил его. — Я, блять, не сахарный! Держи крепче, не то ëбнемся, — рявкнул хрипло Гарри, давя рвотные позывы: огонь прострелил живот и кинулся к конечностям, заставляя сжиматься в судороге. Казалось, что в него не пуля угодила, а сраный снаряд второй мировой. Риддл не ответил и пошëл к лестнице, шипя себе под нос какой-то бред. Его горячие ладони Гарри чувствовал даже сквозь пелену боли и дрянные джинсы, которые он спиздил из санитарского шкафчика. Гарри не верил в судьбу, однако их с Томом встречу считал предрешëнной задолго до их дерьмового знакомства. Всë же не могла случайность быть такой ахуительно точной, а вот какие-нибудь злобные боги, или кто там вершит судьбу, вполне себе. Гарри отходил от лошадиной дозы транквилизаторов, когда увидел нового соседа взамен старому Невиллу, который удавился на простыне. Том, нахохленый как воробей, и мрачный, как смерть, сидел на старой койке и поджимал губы. Тогда в голове Гарри, в этой неясной массе из подавленной агрессии, искуственного похуизма и красного цвета, поселилась мысль о том, что с такой мордашкой ему можно простить всë. В тот же вечер они подрались из-за какой-то чуши, а потом, связанные по рукам и ногам, в состоянии овощей валялись в двух метрах друг от друга. — Осторожней! — шикнул Гарри, цепляясь за потëртую коричневую кожу. То пошатнулся, выждал мгновение, а потом, выпрямившись, встал на первую ступень и злобно прошипел: — Ты можешь не ëрзать? Мы с большей вероятностью сломаем шеи, нежели нас пристрелят, жирное ты уëбище, — и Том тут же охнул, чуть не выпустив Гарри из рук, но вовремя сцепил ладони в замок под его костлявым задом. — Ты угробишь нас! — Так пиздуй молча! — Гарри вновь пнул Риддла острой коленкой, но получилось вполсилы — он начинал потихоньку терять контроль над руками и ногами. — Дотащишь хоть? — Дотащу, закрой только рот. Гарри сжал зубы покрепче и ткнулся лицом Тому куда-то между плечом и шеей. Пахло от Тома непривычно, но вполне приемлимо. В клинике от него разило медикаментами, потом и кухней, когда его назначали дежурным на раздаче. Сейчас больничный флëр скрылся под запахами крови, какого-то сладенького геля для душа — тупой-ебанутый-конченый Риддл не смог пройти мимо нормального душа и, вероятнее всего, это и стало их проëбом, — и сырости, в которой лежали чужие шмотки. Гарри всхлипнул, когда Том резко перехватил его поудобнее, и попытался абстрагироваться. Потянув носом, Гарри начал искать то, с чего всë началось: едва уловимая вонь безумия и дезинфицирующего средства; он искал запах, который впитывался в кожу и выжигал рецепторы, который сводил с ума и обещал скорую смерть личности. В лучшие дни из клиники и правда выходили люди, но таких были единицы. Ни ему, ни тем более Тому оттуда выхода не было: их мир ограничивался ими самими, другими сумасшедшими и медперсоналом. — Ты притих. Жив ещë? — Я и в самых смелых твоих мечтах не сдохну, — невнятно выдавил Гарри. Боль отходила, и за ней появлялось холодное онемение. Гарри приоткрыл глаза и взглянул вниз: по алым каплям можно было проследить, как он зашëл, на что присел и куда двинулся дальше. Скривившись, Гарри обхватил Риддла крепче и выдохнул, проследив за мурашками на шее: — У тебя, кажется, лихорадка. Том приостановился и мрачно выдавил: — Это тебе холодно. Херово, — он двинулся быстрее, когда с улицы раздался усиленный мегафоном голос. — Смотри-ка, они хотят переговоров. Поздновато спохватились. Голос предлагал им сдаться и опустить оружие. Гарри захотелось сплюнуть — ни он, ни Риддл не собирались сворачивать с полпути, когда они сбежали из психушки с такими помехами. Плохо, конечно, подумал Гарри, что без осечек не обошлось, но и они сбегали в первый раз. Если бы они вышли сейчас, то их бы просто запытали шокотерапией, перепробовали на них экспериментальное лечение или сделали лоботомию. — Надо было думать, когда закрывали нас в Бедламе. Сейчас уже поздно чего-то просить, — продолжил Риддл, злобно пыхтя; Гарри не особо вслушивался. Его колотило: ему казалось, что его голого выкинули на мороз и закопали в снегу. Сознание туманилось, как набережные Темзы по утрам, и ему хотелось просто отдохнуть. Странное состояние, будто он снова выпил большую дозу антипсихотиков, плыло по телу и разжижало мозг. — Всë, дошли, — и, как ебанашка, которой он и был, Риддл, швырнул его, как ссаного щенка, на диван. Вой вырвался из глубины глотки, отрезвляя вмиг. — Не ори, нас заметят раньше времени. Гарри, прикрыв рот руками, глотал слëзы и пытался замереть в одной позе. Кровь пропитывала обивку, и еë было так много. Горячая пульсация кусала поясницу и отдавала огнëм в ногу, он не мог полноценно двинуться и не мог не ëрзать. Как бы не остаться инвалидом, если он выживет. Риддл, нервно открывая дверцы шкафов и тумб, что-то искал, швыряясь вещами в стороны. — Ненавижу тебя, господи, ненавижу! — пробормотал Гарри сорванным голосом, когда смог ворочать языком. Ему становилось до пизды безразлично, что кричат с улицы, что делает Ридлл, что он умирает. Страха не было: не было ничего, кроме бесконечной усталости и мутной злобы, которая потихоньку тлела в огне безысходности, — Риддл, я, кажись, поторопился. — С чем именно? — хлопнула дверца шкафчика, и Риддл подошëл к нему с грудой тряпья. — Риддл, я подыхаю, — выдавил Гарри, когда его перевернули и задрали кофту, — Ого, трахнуться хочешь? Погони заводят? Блять! — вскрикнул он, когда Том надавил на живот и начал обматывать его чужими футболками. Том Риддл выглядел хреново: ужасающе высокий и дистрофичный, — худоëбина, как назвал бы его Сириус, — кажущийся истощëнным, с припяздью в глазах. Даже если бы Гарри не был с ним знаком, то сразу бы понял, что перед ним псих. Том был красив — ну просто ëбанный дешëвый Апполон. — Это не ранение даже, Гарри, а так, царапина. До свадьбы заживëт, — зловеще хмыкнул Том, затягивая узел. Внизу задребезжали двери, — О, уже? Быстро справи… — Эй, Риддл, — перебил Гарри, тяжело дыша, — Поцелуй меня. Разум оставлял его, как ужасная мать оставляет ребёнка в приюте. Комната кружилась, и только Риддл, конечно же, кто ещё, оставался недвижимым. Маяк посреди бури — Гарри ненавидел сравнения, но лучше ничего в голову не шло. — С чего бы? Гарри и сам не знал, с чего. Порывы владели им, и ему было впадлу их контролировать. Он просто знал, что сейчас это нужно ему и нужно Тому: что-то вроде прощания, благодарности и принятия. Безмолвная поддержка и слова «Я понимаю». — Просто поцелуй, ебланище. Риддл, как ни странно, действительно неловко хватанул его и притянул к себе. Видимо, все его хуебесы спрятались на короткий миг. Поцелуем назвать это было сложно — они слепо тыкались губами: Гарри жмурился от боли, а Том не имел опыта — Гарри истерически хохотал, когда узнал, что Томов первый и последний поцелуй был со старухой Смит, которую он в последствии и грохнул. Жиголо, мать его. Риддловские губы, конечно, были сухими, острыми и кипяточными: Гарри казалось, что он ткнулся в раскалённый утюг лицом. — Ты плачешь, — пробормотал Том, отстранившись. Жар ушëл вместе с ним. — Ты очень погано целуешься, — ломано усмехнулся Гарри, обхватывая немевшими ладонями чужое лицо под какофонию звуков с первого этажа, — Иди сюда, листва. Второй раз вышел удачнее. Гарри склонил голову, и, да, блять, это то, о чëм он думал с самой первой встречи. Том, умничка, господи, умничка, не пытался импровизировать, а повторял за ним: то обхватывал нижнюю губу, то верхнюю. Легко-легко, совсем невесомо Том его касался, и гладил руками затылок, и это разжигало в Гарри пожарище, и ему больше не было так холодно. Гарри дрожал, Риддл дрожал, их души дрожали. Том всë не мог принять удобное положение: его нос то и дело задевал нос Гарри, а зубы, не зубы, а волчьи клыки, царапали его. Гарри хмыкнул и, погладив горячую гладкую щëку, втянул риддлову губу в рот. Гарри ненавидел фейерверки, но сейчас именно они взрывались внутри него. Ком подкатил к горлу, и он с трудом удержался от позорного всхлипа. — Как же дохуя времени мы потеряли… — пробормотал потерянно Гарри в чужой рот; получив в ответ согласное мычание, он снова приник к нему, и, ëбанный боже, Гарри был готов умереть ради таких чувств, что вызывал Том. Его психиатры могли отсосать, потому что от его магматической ярости ничего не осталось. Гарри никогда не чувствовал столько счастья и грусти за один раз. Раздался слабый выдох, и Гарри с сожалением отодвинулся. И как же чудно, живо, нормально выглядел Том: розовое лицо и искрящийся взгляд. Риддл становился особенно очаровательным в моменты слабости, и Гарри не хотелось взъебать его. Гарри всë смотрел и смотрел, вглядывался в острые черты, чëткую линию челюсти и в пунцовые губы. Снизу раздался глухой шум. — Ну всë, теперь съëбывай отсюда, — хрипло прошептал Гарри, устраиваясь удобнее. Чужие пальцы всë ещё перебирали его волосы, и Гарри хотелось мурлыкать. — А ты? — А я справлюсь. Том кинул на него странный взгляд, а когда раздался грохот, дëрнулся как припадочный. Том встал и замер, ну прямо олень в свете фар. — Прощай, ебанатик, — и Гарри махнул рукой, тут же скривившись. Ридлл не ответил, лишь подошëл к окну и бросил, не оглядываясь: — До встречи, Гарри. Гарри на мгновение прикрыл глаза, а Тома и след уже простыл. Риддл — скользкий ублюдок, Гарри знал всегда, но это не вызывало негатива сейчас. Может, позже, но явно не сейчас. — Королева драмы, мать его… Он бросил ленивый взгляд на окно: тучи, плывшие по пурпурному небу, не скрывали яркое солнце, а дождя не было. Это был прекрасный закат, алый, как цвет его любви. Мысли мешались как от дешëвой водки, и Гарри чувствовал себя приятно-пьяным. Мир существовал, Земля крутилась, продолжалась жизнь, а Гарри не жалел ни о чëм. Всë закончилось так, как надо, подумал Гарри, впадая в дрëму.