Хорошо

Поезд из Снежной едва тронулся, когда у Тартальи, все утро маринующемуся в собственных невеселых мыслях, осточертело отмалчиваться от невыносимого едкого юмора Дотторе. Вместе с первыми оборотами тяжелых колес по вдавленных в земную твердь рельсов его терпение окончательно лопается. — Чтоб ты сдох! Меня девочка в Морепесок ждет! Маруня! Она хорошая! — Маруня? — Дотторе усмехнулся, занимая свое отведенное для работы в купе место, — Как Маруся что ли, Марья? Морепесок ухахатывается там поди — Лейтенант Аякс, Одиннадцатый из предвестников Фатуи, и какая-то Манька. — Маруня! — с жаром припечатал Чайльд, перегибаясь к нему через стол, — Она добрая, красивая и рукодельничать умеет! Лучше всех вышивает! — Надо же, — театрально цокает языком Дотторе, и не отрываясь от чтения, перелистывает страницу, — Мои поздравления. Назови в честь меня первенца… — Ни за что! — … Да ты даже мое имя не знаешь, — он снова посмеивается, отвлеченно так, мимоходом, будто пометки в документах важнее, чем мальчишка-убийца перед ним, — Да и не снежнайское оно. Женушка твоя, дура-сельчанка, не поймет откуда ты такого нахватался… Тарталья от возмущения чуть не перевернул его стол вместе с ним; настолько сильно он впился в его края. — Как ты ее назвал, а ну повтори! — Говорю, дура она! — рявкнул Дотторе с ядовитым азартом, захлопывая книгу, — Хотя как там у вас говорят, м? «По Сеньке и шапка»? — Т-ты… Как смеешь?! — взрывается Чайльд, сметая и бумаги, и книги со стола к стене. Дотторе даже глазом не моргает, только руки степенно отрывает, успевая приподнять чернильницу с пером и убрать их в стол. — На меня смотри, когда я с тобой разговариваю! — О, ну нихрена себе! — расхохотался Дотторе, поднимаясь, — Я смотрю, ты к свадьбе возмужал, грудь выпятил, красный как снегирь! Ты, радость моя, не лопни от гордости за свою семейную ячейку из проданной родным отцом предвестнику девчонки с нищенской пряжей на руках! Знаешь, — Дотторе перегибается через стол навстречу, наклоняется к нему ближе, прилегает к уху вплотную, касаясь мочки мокрыми губами, — Ты бы с ней по-ласковее, целка ведь, только от маминой сиськи поди оторвали тебе в твои лапы, свежую. Того и глядишь, стерпится, слюбится, может и реветь по ночам под тобой будет меньше… Тарталья хватает секунды, чтобы с силой приложить Дотторе об стол за волосы, потом еще раз и еще — тот, захлебываясь кровью, брызнувшей с рассеченного лба, только посвистывает, заливисто смеясь. На нем раны затягиваются не хуже, чем у него — как на псине, а ему, Тарталье, как серпом по яйцом с того, что хоть бы хны. Всегда ему хоть бы хны — взял и принял приглашение на свадьбу, спокойно так, будто привычное это дело — благословлять своего любовника на счастливый брак с другой, а потом как окатил ушатом дерьма его девушку, и… — Ты — чудовище, — чеканит Тарталья, приблизившись к нему, валяющемуся, сипя восторженно, в луже собственной крови. — Я женюсь. А ты удавись с горя — за версту твои похороны обойду, на могилу потом приду плюнуть. — А я на свадьбу все равно приеду, — Дотторе поворачивается, распластавшись по столу как дешевая фонтейнская шлюха, смазывает кровь с чистой зажившей кожи по лбу и щекам, — Даже подарю может что-нибудь твоей Маруне. Машинку швейную например. Чтобы детские пальцы свои берегла, не кололась. Сляжет ведь от столбняка, а у вас как там на селе с врачами дела обстоят?.. — Я тебя прирежу сейчас, как суку. Хоть слово. — Валяй, — Дотторе тянется пальцами к его лицу, вырисовывает издевательски своей кровью на его щеке кривое сердечко, — Сука не течная, визжать даже не будет. Ты ж такое не любишь. Ну слава Царице, хорошая будет замена мне эта Маруня твоя. — Заткнись! — шипит Чайльд не своим голосом; в нем режется клубящаяся за клеткой ребер Бездна, растревоженная запахом свежей крови, голодная. Глаза режет, сочится через них, проливается слезами злыми-злыми. Дотторе почти лаского поглаживает его по украшенному собой месту, заправляет пряди за ухо, трогает серьгу в цвет своих глаз. — Поплачь, — позволяет ему он, когда Тарталью скручивает, вжимает в его грудь. Чайльд ревет по-бабьи голосисто, сползая по столу, валетом льнет к теплому боку, тискает в кулаки его предплечья, подминает под себя неясно с какой целью — хочется стиснуть да удушить его к Бездне, хочется стиснуть и не отпускать. Как же ненавидит он эту Маруню, ее цветастую пряжу, пизженную тятенькой из Сумеру к свадьбе, узоры, рукой ее рисованные из ниточек — простые, как три моры, как сама она. И усадьбу именную, и деревенское убожество в убранстве, и печь каменную, и дрова колоть по утрам для нее — ненавидит. Мамка вздыхает дома — сынок-то жених уже, а все без девчонки ходит, тоскливо ей без внуков, младшие ведь еще малые; старший хоть бы девушку хорошую в дом привел. Царица вздыхает на троне во дворце — любимец ее тучей грозовой каждый раз возвращается, кручинится. Она ведь тоже готова хоть сию секунду сосватать какую-нибудь барскую дочь за него, лишь бы улыбался чаще. Скирк, если еще не сгинула, тоже поминает своего воспитанника, за три месяца родным сделавшегося — когда-то давно, а настоятельно наседала на мальчишку, наказывала, чтоб искал скорее себе девочку на поверхности, как вернется. «Так жить проще!» — в один голос три главные женщины в его жизни заверяют, и ведь правы они, Бездна, правы. Правы, но Чайльд как волк — сколько бы не корми, а все в лес смотрит. И лес его тоже на него смотрит, полыхает алыми очами. Уже вечером, когда поезд пересекает последний рубеж Фонтейнской округи, выкатывает, важно фыркая, в безмолвную степь, Тарталья нажирается в щи и блюет, лежа в обнимку с фаянсовым троном. Дотторе покорно держит его отросшие бронзовые патлы, норовящее упасть вниз вслед за хозяином, и успокаивающе воркует над ним. — Мне за это зрелище даже не доплатят, давай шустрее. Тарталья зло сверкает на него глазами снизу вверх, но его скручивает быстрее, прежде чем он успевает съязвить в ответ. Дотторе как-то невпопад хихикает. Однажды мальчишка, от ужаса схвативший его в охапку, тоже пытался терапевтическими якобы жизнеутверждающими гадостями на ухо успокоить. Ну не умеют они оба шелковыми друг с другом быть, не получается. С кем угодно могут казаться мягкотелыми, податливыми, как теплый пластилин, а как оказываются вместе — грызутся, пьют и плачут, и порядок не важен. Им даже в тот роковой день так и не удалось поговорить толком, лишь по неосторожности пересечься взглядами, когда Чайльд без стука вошел в лабораторию. Этого хватило, чтобы докторская неизменная зубастая улыбка побледнела, а после и вовсе сползла с лица. Он как-то подозрительно для себя неловко и отрешенно облокотился плечом на свой стол, тщетно ища дополнительной опоры. — Значит, — Дотторе прикрыл глаза, усмехнулся и из-за разъезжающихся ватных ног сполз чуть ниже, — Вернул все-таки… Тарталья, держащий безвольно болтающееся обезглавленное тело на плече, отвел глаза. Вздернув подбородок, уставился вперед нечитаемо, почти отсутствующе. Голову, сжимая остатки помятых темно-синих волос, он держал в левой руке. А куда прикажете еще нести такое, если не ему? Пусть хоть простится со своим узкоглазым мальчиком перед отправкой его посылкой-гробиком для захоронения в родной земле, к матушке. Но когда Дотторе окончательно потерял равновесие, Тарталья успел ринуться вперед и подхватить его под руки, лихорадочно погладить по спине, горячо-горячо какой-то нежный бред зашептать на ухо. Его все равно обильно рвало от ужаса — почти на обезглавленный труп Скарамуччи. Тарталья настолько растерялся, что сдуру взял и пнул круглую его бошку, чтобы переваренный завтрак второго не оказался на темных волосах. Настолько растерялся, присел рядом и, перехватив его за щеки, принялся расцеловывать бледное лицо товарища, потерявшего в тот день и друга, и несбывшуюся любовь. Он и по сей день не ведает, на что этот старый дурак надеялся — на семейное счастье? Типа грядущего у них с Маруней? Дом, печка, покой? Он что, действительно настолько сумасшедший, что до последнего верил, что пятисотлетнее существо, воротящее кукольный нос от всего человечьего, примет его, простит и заново полюбит? Видать настолько. Сейчас дорога была длинная. Тарталья успеет оклематься перед второй частью сказочного пути — корабля до Инадзумы, но на котором с большой вероятностью тоже напьется и тоже будет маяться. Он стал катастрофически часто и много пить, и Дотторе, будучи человеком весьма и весьма заинтересованным в сохранении своей жизни хотя до момента их высадки в порту Инадзумы, был обеспокоен, хоть и не показывал этого откровенно. Мальчишка сейчас был подобен бомбе, тик которой нельзя засечь на слух, поэтому последнее, на что позволительно было еще уповать — что взрыв ее произойдет в его отсутствие, не загребет в смертоносный смерч под себя. В случае несчастного Второго, вытирающего смоченным слюной платком края губ не менее несчастного Одиннадцатого, нельзя было даже надеяться: ехали они в одном купе, и остальные вагоны были заняты фатуистами-военными, сопровождающими, так сказать, телохранителями. В их военном контракте, разумеется, были расписаны все пункты, по которым они обязаны вставать на защиту духом и телом, но про то, что порой защищать этих двоих придется от друг друга не было ни слова. Жертв будет много. Наблюдая, как старательно Тарталья полоскает рот в умывальнике, едва не закусив предварительно куском аппетитно лежащего на блюдечке возле ароматного мыла, Дотторе понял, что сейчас придут по его душу. И когда мальчишка насухо вытер лицо, ставшее сразу обманчиво здоровым и живым с потерей привычного мертвецкого белого цвета, тот, ковыляя неспешно через весь салон, принялся расстегивать кирасу. — Ну не сейчас, Чайльд, подожди… — начал привычно отнекиваться Дотторе, выставляя показушно руки в качестве протеста, но Чайльд перехватил их и прижал к своим пылающим подтянутым бокам. — Ну красивый, красивый. Очень красивый. Вижу. Сладко зевнув, Тарталья без труда завалился на кровать рядом, закинув одну ногу и одну руку на него, и уже приготовился к тому, что его с одноместной койки сваливать будут. Как обычно. Дотторе не любил спать вместе. Ему это лишнее живое тепло под боком мешало отдыхать. Раньше он, как оригинал, отдыхал за все свои двенадцать бродящих по миру шатунов-тел, спал практически сутками, подскакивал иногда от общих кошмаров, иногда выл в подушку от фантомных болей по всему телу — среди клонов затесались парочка и кровожадных до стычек личностей, и просто мазохистов. И, видать, после гибели одиннадцати из них, отсыпаться стало проще — всего лишь за себя и за «себя», самого запущенного в воспитании, оказавшего медвежью услугу и устроившего геноцид всех остальных. — Спи сегодня со мной, — почему-то разрешает Дотторе, клюнув по-птичьему неловко Тарталью в пылающую щеку. Тарталья, воодушевленный такой щедростью, боднул его макушкой, принялся ластится целованным местом к чужим губам, носу, челюсти, как битый ничейный кот, трущийся блаженно обо все, что получается в поисках ласки. Дотторе подвернулся ближе, сталкиваясь с ним поцелуях, отвечал. — Представь ее, — неровным пунктиром спускаясь ниже и ниже, подлезая под него, прошептал тот. Мальчишку чуть снова не скрутило. — Ни за что. Ни за что, не говори так. Забудь. Прости. Прости меня. Я — дурак. — Да ладно тебе, — донеслось приглушённо снизу, — Я не баба твоя, но рот-то у всех одинаковый. Из под одеяла Дотторе было не видно, да и увлечен он был делом, требущим максимального вовлечения и внимательности. Член скользкий, так и норовит выпрыгнуть изо рта; с напряженных поджатых губ капает щедро слюна. Где величайший ученый учился так отсасывать Тарталья не спрашивает — ему разом становится до невыносимого жарко, дыхание сбивается и утяжеляется. Это все его штучки с подчинением времени как пространства, или как он там эту дурь по-умному называет. Пока один вершит научные прорывы, другой в Фонтейне ползает одиноким тараканом по телам, восполняя тоску, умноженную на двенадцать. Ну уж нет. Тарталье, выгибающемуся от чужих жадных губ, проще смахнуть все на природный талант, будь он проклят, чем на это. Он просто не вынесет в себе юношескую ревность, не переживет и мысли, что и до, и после у Дотторе был и будет какой-нибудь симпатичный мальчишка, таскающий его на руках с влюбленными глазами. Ему хочется удавиться от того, что он, такой уж титулованный этим статусом, не первый и не последний. Маруня пусть ходит налево, ей, вроде, деревенский мыловар нравился, сколько ее помнит до армии, все равно. Пусть хоть брюхатая домой воротится, Тарталья ни своих, ни чужих детей уже из ее чрева не полюбит как родных. Он вообще никого не полюбит, упрямое его сердце, да и он сам, как баран. Дотторе стоит только посвистеть, он, дурак, прискачет шкурой своей пригреть. Шкура. Вот он кто, по сути-то. Не больше, не меньше; прямо в момент осознания себя именно таким, Тарталья кончает в чужой рот. — Блядь! — он запустил руку под одеяло, сжимая волосы в кулак предупреждающе, — Я не люблю ее, ты доволен?! Тебя, тебя я люблю! Дотторе медленно вылез из-под одеяла, сплюнул себе в ладонь и об конопатое плечо вытер семя. Положил голову ему на грудь и задумчиво очертил блестящую белесой влагой кожу каким-то узором. Он выглядел печальным и раздражённым, будто не он, а ему зубасто отсосали, мудак. — Предположим, что доволен. А дальше-то что, ты думал? Мне уйти? — Нет! — Тарталья вцепился в него как в сумасшедший, шуганув резким движением, — Нет-нет-нет! Не уходи, слышишь? — Да я не уйду, идиот, мы в поезде движущимся! Куда мне прикажешь деться от тебя, в окно?! — рявкнул мужчина, разозлившись окончательно. Сполз с него и упал на кровать рядом, задержав на нем напоследок тяжелый взгляд с укором, — Что ж ты за человек-то такой, всегда болтаешь и никогда полезного… — Я дипломат, — попытался отшутиться тот нервно, заглядывая ему в лицо, — Мне положено! Только бы он не ушел. Только бы не припомнил ту истерику утреннюю, только бы не прогнал. — Ох, помолчи ты уже. И без твоей дипломатии тошно, — Дотторе прикрыл глаза, намекая, что разговор на этом точно закончится. Вот и верь ему потом, что не умеет мысли читать, все он умеет, гад. Тарталья не то, что шевельнуться, дышать боится — а вдруг передумает? — солдатиком лежит рядом, прислушивается к успокаивающемуся чужому дыханию, и ему так спокойно делается, так хорошо. Вот только как назло ногу свело, хочется сократить голеностоп, размять; сперма собственная на плече развазюканная подсохла, пойти бы помыться целиком, надеясь, что и этот придется погреться спиной к спине — он не придёт, конечно, но представлять такое никто Тарталье не запрещал. У него волосы длинные, будут темнеть синими прилипшими к мокрой коже завитками, уши выглядывающие остро в разные стороны от жаркого пара порозовеют; руки будут мыльную пену взбивать прямо на теле, он попросит подержать свою густую тяжелую гриву, пока будет смывать ее. Дотторе поворачивается, сонно щурится на мальчишку, будто его кто звал. Он вспыхивает, отводя старательно взгляд в сторону. — Ты там о чем таком призадумался? — А… Я? — Тарталья хлопает глазищами невинно, — Да ни о чем. Так, просто. А ты что, ясновидящий, да? — меняет он быстро тему, — Слушок же был такой… Слушок-то может и ходил; Тарталья вылизал от и до его личное дело в секретном архиве Заполярного, там чье-то услужливой рукой и было подписано, что просыпался в нем странный дар во времена студенчества, необъяснимый и отталкивающий, якобы умел он читать людей и в их головах копаться самовольно. Вот и в его, наверное, уже покопаться успел! — Ты дурак? — Дотторе аж прыснул, — Какой я тебе ясновидящий? — Ну, ты просто… Я о тебе подумал, а ты ко мне сразу и вот, спросил, значит… — Ты в меня упираешься минуты, — мужчина уголком губы криво улыбнулся, закатив глаза издевательски, — А-а-а... Ясно. Ну-ну. — Да вот же ж..! — Тарталья аж подпрыгивает, прижимая к паху скомканное одеяло, — Чего молчал-то?! — Не знаю… — Дотторе отворачивается обратно и в полу дреме добавляет, зевая, — Нравишься, наверное… — и совсем-совсем тихо, — Люблю. — Кого, меня, что ли?! — взрывается Тарталья, в секунду забывая про прошлое стеснение, переваливается к его лицу через плечо. Дотторе показательно храпит, зажмурив глаза и уткнувшись носом в подложенную под щеку руку. Мальчишка еще долго возмущается, раскрасневшись, пытается его растолкать и заставить отвечать за сказанное, но то ли действительно сон крепкий, то ли мужчина издевается. Нравится. Любит. Вон оно как. — Сам дурак!

***

…Так они и ехали на плаху к Электро-Архонту, запросившую своего нерожденного ребенка обратно, пусть и мертвого уже. Быть может, казнят их обоих показательно, быть может, и не казнят, так, молча примут гробик и выдворят из страны без права въезда всем снежнайцам отныне и впредь. Быть может, война грядет за убиенное Предвестником маленькое божество. А может их просто и шторм застанет в злом море, и они негероически захлебнутся, а Райден Эи так не попрощается со своим Куникудзучи. А может богиня и притаила технику воскрешения, ее ж создание, винтики, может, какие подкрутит… Все ж циклично в этом проклятом мире, и только одна Бездна ведает, когда цикл очередной завершится навсегда. Завтра?.. Только Тарталье думается, что пока у них есть их земное время, все будет хорошо. Приедет — если приедет, — домой, плюнет и за руку поведет Маруню к мыловару Фоме, пускай забирает невесту, пока женой не стала; к матери упадет в ноги, Дотторе заставит тоже рядышком, пусть кривится, все равно заставит, придумает как. А потом и к Царице поедут — благословения просить надо у обеих, и грешно дело гадать, какая из них примет такие вести благодатней. А Дотторе? Бездна с ним, пусть дрыхнет, чудовище. Теперь отныне и навсегда — все у них будет хорошо, пока небо не рухнет. Пусть только попробует — не в его, Тартальи, смену.