1
20 ноября 2022 г., 19:47
Каждый год, в ночь с 28 на 29 июля, человек, влюбленный в море, приходит на пристань и играет на скрипке. Каждый год, без пропусков, вот уже последние 6 лет.
Он долго не отрывает взгляд от бушующих волн, прерывается время от времени, садится и наблюдает за небом, за звездами, за луной.
А за ним, вот уже 6 лет, сидит парень, не далеко, в паре сотен метров, за деревом, на укрытой от глаз лавке. Они не ведают ни имен друг друга, ни даже звучания голоса. Незнакомец с пристани навряд ли даже видел лицо наблюдателя. Но каждый год приходят и ночь напролет: один играет, второй слушает. И никак иначе.
Феликс однажды проснулся от плохого сна и забрел к пляжу, неухоженному, скрытому деревьями, но с лавкой, такой одинокой. Она стояла под деревом, и Феликс не мог просто пройти мимо и направиться дальше. Он сел и слушал звуки ночи, а потом раздалась скрипка, тогда еще немного робкая, но столь красивая. Он просидел там всю ночь, пока звуки не стихли. Он так и не увидел, кто тогда играл. Был в такой легкости. Пришел домой, когда солнце уже было в небе и уснул, с мыслями о прекрасном. Ли приходил туда еще, и не раз, но больше скрипку он не слышал, только волны и шелест листьев над головой. Спустя год он даже не надеялся, но все равно пришел. Это стало его традицией: ему не спится — он приходит к морю, оно завлекает своим спокойствием, дает что-то такое, что заставляет Феликса двигаться дальше.
И он не пожалел. Теперь четко был виден профиль незнакомца. Он словно светился, отражая лунный свет. Прекрасен. Но Феликс не смел подходить, не смел прерывать его. А после такого концерта они направлялись в разные стороны, не думая даже подходить друг к другу. И так 6 лет.
***
Последний раз, когда Феликс спал больше 5 часов, был недели три назад. Все так внезапно навалилось, что даже времени на сон особо не оставалось. Столько всего сделать, столько всего успеть. Но свои часы в сегодняшнюю ночь он потратит отнюдь не на сон, хотя с делами закончил. Конец июля ознаменовывается горьким чаем и, от чего-то, непрекращающимися дождями, день за днем терзающими покрытое пеленой недосыпа сознание. А все от того, что звезд не видно и луна не выплывает из-за облаков по ночам. Куда уж деваться, все настроение такое серое, забитое. Хочется согреться, оттого по всему его маленькому дому, который достался от покойной бабушки, растекается желтый свет. Он, вроде бы, дарит мнимое тепло, немного возвращая сознание на место, не давая уплыть в небытие. Время за полночь — пора выдвигаться. На улице дождь. За последние года он впервые в эту ночь. У Феликса оттого на сердце неспокойно: «А вдруг не придет?». Но, все-таки, собравшись, он неторопливо идет по давно знакомой дорожке, все перерывая старые воспоминания, которые, если бы были фотографиями, истерлись бы до дыр. Феликс так часто у себя в голове прокручивает все предыдущие 6 ночей, но кажется лицо незнакомца (а незнакомца ли?) за год успевает стереться из памяти. Как вообще можно умудриться влюбиться в незнакомого человека, ни разу не слыша его имени, даже в глаза не смотря? Он, крадясь, пробирается к укутанной лавке, но так и не садится на нее. Видит давно уже укоренившуюся в сознании фигуру. Сгорбленную, что непривычно, сидящую на краю пристани, и без скрипки. Он первые пару секунд тушуется, все качается из стороны в сторону, ни вперед шага не сделает, ни назад. А потом его будто что-то толкает и он, пошатнувшись, ступает на мокрый песок. Вперед движется, уже знатно промокший под дождем, жалеет, что не взял зонт, под которым мог бы укрыть музыканта от капель. Приближается и останавливается. Прямо за спиной, перебирая в голове варианты того, как вообще можно начать диалог, но его мысли стопорятся, когда парень оборачивается и смотрит прямо в глаза. Феликс даже не представлял, что когда-нибудь сможет заглянуть в них. — В дождь гулять не ходят, — без слов предлагает присесть рядом. И Феликс садится. Не спешит поднимать взгляд, хотя нестерпимо хочется. У него, однако, 6 лет было, чтобы в эти глаза поглядеть, но он одергивал себя, боясь смыть пелену таинственности этого человека. — Ты тоже явно не для прогулки сюда пришел, — звучит осипший голос. Он у Феликса в последнее время начал пропадать, Ли заболел, умудрился даже летом. Все времена года облюбовал своими вечными болячками. — Меня зовут Хенджин. Такое имя красивое, прям как его обладатель, думается Феликсу. Думается и думается, до тех пор, пока Хенджин не поворачивается к нему своим донельзя красивым лицом и смотрит пронзительным вопрошающим взглядом. Ли в начале увлекается, вглядываясь в глаза поближе, а потом все же додумывается произнести свое имя. Так и продолжают сидеть, пока оба не замерзают. Никаких слов, будто действительно знакомы много лет. У Феликса в голове куча вопросов, непреодолимое желание узнать поближе. А у Хенджина… А что там у Хенджина, он не имеет ни малейшего понятия. — Может на чай ко мне? Ты, кажется, замерз. На него смотрят таким, от чего-то, благодарным взглядом, будто домой идти этот человек не собирался, и, если бы не Феликс, так бы и просидел на холоде до самого рассвета. Они вдвоем идут по истоптанной тропинке. У Хенджина светлые волосы треплет ветер, срывая каплю за каплей, а дождь налепляет новые, чтобы те снова слетали. У Феликса с темных волос, собранных в хвост, капает за шиворот, дотекает до лопаток, а дальше впитывается в темный свитер, прилипший к коже. На крыльце горит непотушенная лампа, прямо под навесом. Они проскакивают за двери и Феликс, скидывая обувь, проходит в ванну, доставая два полотенца. Он отдает одно Хенджину, а вторым сушит свои волосы. — Я сейчас принесу тебе одежду. Шлепая босыми ступнями по полу, направляется к шкафу, который у него стоит в гостиной. Бросает взгляд на Хенджина и понимает, что тот намного выше него. Врывается в недра шкафа, выуживая оттуда растянутую огромную футболку и штаны, которые ему пришли не по размеру с какого-то интернет-магазина, а возвращать он не стал. — Можешь зайти в ванну, переодеться, — он передает в уже сухие руки одежду, а сам идет обратно, доставая свои вещи, сменяя мокрые. Так и оставляет лежать на небольшой тумбе сырое тряпье, сам направляясь на кухню. Конфорка клацает, зажигая синее пламя, и чайник начинает нагреваться. Хенджин выходит с полным бардаком на голове и останавливается в проеме, смотря на Феликса. — Спасибо, — не двигаясь с места, почти шепотом говорит он. — За что ты благодаришь? Я всего лишь предложил, а ты согласился. Мне показалось тебе это сейчас было нужно, а кто я такой, чтобы отказать в помощи? Дружелюбная улыбка опадает на губы Феликса, а глаза чуть сощуриваются. — Мне… Я… Да, наверно так и есть. Ты кажешься действительно хорошим человеком. Но почему ты так быстро решился привести в дом незнакомца? — Ты сказал мне свое имя, значит мы уже знакомы, к тому же, я видел тебя раньше. Ты каждый год на скрипке играл в эту ночь, а я, как услышал, не мог отделаться от мыслей о… — Феликс делает секундную паузу, глотая заветное «тебе», -…твоей музыке. Немного смущаясь, он отворачивается, начиная в верхних ящиках искать заварку. — Ты какой чай предпочитаешь? Черный? Зеленый? Может ягодный? У меня есть с жасмином или мятой, какой будешь? — Зеленый. Без сахара. Хенджин уже прошел к круглому столу, около которого стояло всего два стула, уместившись на одном из них. Ночь предстояла долгая и, вероятно, наполненная разговорами. Чайник свистит, листочки зеленого чая сыплются на дно заварника, а потом утопают под кипятком. Феликс ставит наполненную горячей водой жестянку обратно и поворачивается, складывая руки на груди. — У тебя, наверное, что-то случилось? Он смотрит на Хенджина, который после его слов опускает взгляд на сцепленные руки. Феликс хмурится, ругая себя и понимая, что ему, вероятно, говорить ничего не захотят. Музыкант же его совсем не знает, кто вообще будет душу изливать неизвестному человеку? — Да. Моя жизнь начала катиться по наклонной, прямо вниз, — он поднимает руку, отрывая взгляд, и делает горку, глухо приземляя ладонь обратно на столешницу, — это все никак не вяжется у меня в голове, не могу привыкнуть. Вот и решил изменить своей традиции, пришел просто попялиться на волны, а тут ты. Я даже рад, что не один сейчас. Ты, кажется, очень приятный человек. Феликс улыбнулся, почесав веснушчатый нос. Дом стал чуть живее, они все разговаривали, кто о чем. Феликс рассказал о своей работе в цветочном, который до этого содержала бабушка, а он помогал, а потом обязанности легли на него, незадолго до смерти той; о том, что любит кататься на велосипеде, когда у него есть время; о коте, которого подкармливает, когда тот приходит к нему; о своей любви к разным чаям и нелюбви к кофе. Хенджин после чая разнеженный и какой-то до одури уставший, болтал про работу в кофейне, которая принадлежит его другу; о своей аллергии на шоколад; о старых диснеевских мультиках, которые обожает смотреть, " Мой любимый — «Остров сокровищ», я так часто его пересматривал…». Голоса разливались по гостиной, пока под утро Хенджин не отправился домой, оставив напоследок номер телефона и теплые воспоминания. Кажется, у Феликса появился занимательный собеседник. Их сообщениям в мессенджере не было конца. Каждый день что-то новое. Три месяца пролетели как по щелчку, осень тихо подкрадывалась, обрывая листья с деревьев, пробираясь холодными ветрами за двери и окна, заставляя Феликса снова болеть. Вроде живет в теплом климате, а иммунитет ни к черту. Да и что с него, он хлещет чай, запивая горькие таблетки, устраиваясь на диване с Персиком — так он называет кота, который решил перебраться к нему окончательно, хотя и не отказывал себе в долгосрочных прогулках, иногда пропадая на три дня, но все равно возвращаясь, влезая через окно на веранде, которое Феликс, почти всегда, забывал закрывать. Хенджин, когда приходил, тут же горестно вздыхал, направляясь к шкафу и доставая оттуда теплые носки, которых было не сосчитать, но Ли, почему-то, забывал про них. Хван кидал их на диван, рядом с сидящим Феликсом: «Полы холодные, а ты так и не соизволишь надеть носки, что за горе мне на голову свалилось». Феликс тогда улыбался, как-то виновато, но носки всегда надевал. Они иногда приходили к Хенджину после долгих прогулок, грелись и пили пакетированный чай. Феликс его не любил, а Хенджин не любил заморачиваться, поэтому пришлось смириться. Но Ли для себя решил, что подарит тому хороший чай, на какой-нибудь праздник, хотя можно было бы обойтись и без праздника, просто притащив коробку с заваркой в дом Хвана: «Чтобы не травился этой пылью из магазина, он же никакой». Хенджин тоже чай любил, но опять же: «не хочу заморачиваться», с его слов. Они, разморенные беседами, все чаще открывали души друг другу. Феликс понимал, что в начале влюбился в образ этого человека, а теперь и в него самого. Он боялся признаться, понимая, что может разрушить ту идиллию, которая сейчас в их дружеских отношения, вечных прогулках, переписках и совместных фотографиях. Уж больно дорого это для него. У Хенджина, как оказалось, погибли родители. Мать покончила с собой, когда ему было 12, а отец умер три месяца назад, 26 июля. Вот в чем была причина отказа от скрипки в тот день. Хенджин сказал, что больше ее в руки брать не хочет, а Феликс сочувствовал и долго обнимал, сидя на диване. Феликс своих родителей не помнит, его растила бабушка, говорила, что те погибли в автокатастрофе, а он, исправно, раз в год, приходил на кладбище и клал цветы на две одинокие могилы. Ноябрь, кажется, распалил сердце своими ветрами, и Феликс решил признаться Хенджину. Он пришел к нему в кофейню, под конец смены, как делал время от времени, и позвал прогуляться. Они шли по аллее, сопровождая это разговорами, пока не дошли до самого верха, где была огромная круглая клумба, а вокруг множество лавок. Ветер раскачивал тонкие ветки деревьев, заставлял Феликса щуриться, он всегда так делал, боясь, что опять воспалятся глаза. — Я тебя позвал, в общем-то, чтобы серьезно поговорить, — Феликс переминается с ноги на ногу, осторожно заталкивая руки глубже в карманы. Взгляд устремлен на каменную плитку, в краях глаз влажно от ветра, а в голове мысли не хотят складываться в предложения. — У тебя что-то случилось? Ты же знаешь, я всегда тебя поддержу, можешь не бояться рассказывать мне, что тебя тревожит, — Хенджин улыбается своей прекрасной, до невозможности теплой улыбкой, залезая в карман куртки Феликса одной рукой, обхватывая его пальцы, несильно сжимая. — Я… Ты мне нравишься, Хенджин, я думал об этом…долго, но молчать у меня больше не получится, ты лучшее, что случалось в моей жизни, ты очень хороший человек, я… — Феликс поднимает свои чуть влажные глаза, смотря на парня перед собой. Хенджин аккуратно выпускает его руку, доставая свою из кармана и смотря на него ошарашенными глазами. Он молчит, долго и очень пугающе, а потом, все же, находит силы, чтобы открыть рот. — Феликс, мне… Прости, но я не знаю, — он пробегает глазами по всему, что видит вокруг, а потом возвращается взглядом к Феликсу, — я не могу ответить на твои чувства, извини… Последнее он проговаривает почти шепотом, глядя в глаза напротив, которые постепенно наполняются слезами. Одна капля катится по щеке и Хенджин поднимает руку, чтобы вытереть мокрую дорожку, но его останавливают, перехватывая у запястья дрожащими пальцами. — Нет, это ты извини, — сиплым голосом проговаривает Феликс, утирая свободной рукой слезы и шмыгая носом, — мне не стоило… Феликс разворачивается, отпуская руку, и уходит. Хенджин еще долго смотрит ему вслед, не понимая свои чувства, так пугающе. Но ведь ошибиться может каждый… Дом встречает тишиной, в которой мерно гудит холодильник. Она длится недолго, потому что больше сдерживать всхлипы сил не остается. Ли снимает обувь, так и оставаясь сидеть на пороге, понимая, что все испортил своими дурацкими чувствами. С веранды слышится цокот коготков. Персик приходит к нему, ластится, мурчит, стараясь успокоить. У Феликса на мокрых губах расцветает измученная улыбка, его греет теплый кот, к которому он жмется, стараясь утихомирить свое быстро бьющееся сердце. Спустя, наверное, пол часа, на смену всхлипам приходит размеренное дыхание. Он поднимается с пола, осторожно ставя кота рядом, проходит на кухню, включая чайник и доставая сушеную мяту с зеленым чаем. Час к часу лучше не становится, на телевизоре включены серии какого-то старого американского сериала, чай допит, а кот давно сопит на коленях уставшего парня. Так оба и засыпают под бубнеж актеров. Дни после расплываются одним большим пятном, не представляя из себя ничего стоящего. Он просыпается в восемь, открывает магазин, и с девяти до пяти собирает букеты, время от времени выходя на улицу, когда видит за окном кота. Феликс надеется, что станет лучше, нужно просто пережить это, но спустя неделю ничего не меняется. Спустя месяц, кажется, будто немного отпустило, но ему на телефон приходит сообщение. От Хенджина. Там всего два слова, которые словно гром среди ясного неба: «Давай поговорим?». Феликс очень долго не отвечает, хотя, наверное, пол часа, это не такой уж и долгий срок, а потом все же соглашается. Хенджин зовет его на пристань, на которой они встретились впервые. От этого колит в груди, Феликс старался больше не приходить туда, боясь, что чувства снова нахлынут, и вот теперь… У Феликса в голове куча вариантов того, зачем вообще Хенджин решил этот разговор устроить. Может чувствует себя виноватым? Или предложит и дальше «просто дружить»? Феликс знает, что точно не согласится на последнее. А вину должен чувствовать один он, потому что свалил свою влюбленность ему на голову, а тот теперь мучается. Хотя может и не мучается, черт его знает, может ему и вовсе плевать на это было. После работы Ли насыпает коту корм, переодевается потеплее, все-таки конец декабря на улице. Не сдержавшись, он забирает коробку чая, которую собирался дарить Хвану на рождество. Не может представить, как Хенджин все время пьет этот пакетированный чай. Он выходит на улицу, когда времени до назначенной встречи остается всего 10 минут. Знает, что успеет, ему до пляжа всего-ничего. Солнце уже спряталось за горизонтом, небо чистое, луна разливает тусклый свет, звезды мерцают и манят посмотреть вверх. Здесь все выглядит просто чудесно, Ли на пару минут забывает обо всем, что его тревожит, просто наслаждаясь морозным воздухом и расцветающими на небе бусинами. Феликс проходит сквозь голые деревья, идет мимо лавочки, направляясь к пристани, на которой уже видит его. Это слегка отрезвляет, напоминая, для чего он сюда пришел. Хван сидит в куртке, качает ногами над водой. Ли садится рядом, начиная разговор первым, стараясь расслабиться изо всех сил — Ты извини, но я не удержался и притащил тебе коробку, которую собирался подарить на праздник, не могу представить, как ты пьешь чай из пакетиков. Он ставит коробку между ними, собираясь с силами, чтобы сдерживать слезы, находясь рядом с этим человеком. Хенджин усмехается, так по теплому. Думает, что этот балбес, даже после всего, что Хван сделал, все равно о нем заботится. Возможно, для него было бы лучше, если бы он не соглашался на этот разговор, ему, наверно, слова, которые Хенджин сейчас скажет, уже даром не сдались. Но он согласился, а значит пути назад нет. — Я хочу извиниться перед тобой, опять. За все, что тогда сказал, за чувства, которые на тот момент не смог принять, — он говорит тихо, не поднимая головы, — мне стыдно, что я так испугался тогда и не смог тебе ничего внятного ответить. Это было так… Ну… Неожиданно. Я стушевался, мне правда жаль, что тебе пришлось все это пережить, жаль, что заставил страдать. Я думаю, тебе сейчас мои слова уже ничего не дадут, но я, похоже тоже влюбился в тебя, сильно и бесповоротно. Прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы понять это, и прости, что из-за меня тебе было плохо. Он замолкает, стараясь не шевелиться. Ждет, что его пошлют и скажут, что он слишком поздно очухался. Но этого не случается. Вообще ничего не случается. Феликс замирает и глядит раскрытыми глазами на рядом сидящего парня. — Ты глупый, знаешь, — он все-таки моргает, из-за чего слезы, которые собрались в глазах за это время, вырываются наружу, — я даже спустя это время не перестал тебя любить, и, признайся ты хоть через полгода, ничего бы не изменилось. Я тоже в тебя сильно и бесповоротно. И давно простил за твои слова. Ты не обязан был мне отвечать взаимностью. И знаешь… Ему не дают договорить, накрывая губы поцелуем. Рука Хенджина ложится на щеку, стирая соленые капли. Так нежно и чертовски приятно. Оба прикрывают глаза, Феликс совсем забывает, как дышать. Поцелуй греет изнутри, переворачивает все внутренности вверх дном. Ли мечтал об этом, даже не представляя, что такое может в действительности произойти. Хенджин отстраняется первым, не убирая свою ладонь от лица. Феликс, чуть отодвинувшись, улыбается, ослепляя своей улыбкой. — И знаешь, перебивать, это очень некультурно с твоей стороны. Хенджин не может подавить в себе смешок, прижимаясь лбом ко лбу. — Может ко мне, на чай? — говорит Хван, отрываясь от Феликса, поднимая коробку с чаем. И Феликс, конечно, соглашается.
